– Товарищ Серов, – почти ласково произнёс он, – вы человек умный. Не надо усложнять. Просто достаньте предмет, я посмотрю, и вопрос закроется.
Артём сжал губы, не отводя взгляда:
– Это фонарик, – упрямо повторил он. – Старый. Подарили.
– Кто подарил? – Казанков шагнул ближе, карандаш застрял меж пальцев, будто вот-вот сломается.
– Родственник.
– Имя?
– Не помню, – губы Артёма чуть дрогнули, но он удержался, не дал себе оглядеться.
– Не помните родственника? – Казанков почти улыбнулся, на лице мелькнула брезгливая насмешка.
– Не по крови, – сказал Артём, чувствуя, как жар поднимается к вискам.
Казанков склонил голову, губы растянулись в короткой ухмылке — будто всё это было старой, не слишком смешной шуткой, которую разыгрывают уже не первый раз.
– Понимаю. Тогда покажите этот ваш старый фонарик.
В этот момент в дверь влетела медсестра, рывком открыла, будто не замечая ни напряжённого воздуха, ни чужих взглядов:
– Товарищ Казанков, вас вызывают в третью палату. Срочно.
– Что там? – Казанков не сводил глаз с Артёма, будто пытался прожечь в его кармане дыру.
– Больной с отравлением, — отчеканила медсестра. — Сказали — немедленно.
Казанков задержался на секунду, взгляд его стал ещё тяжелее, словно хотел оставить след на лице Артёма. Помедлил, выпрямился, щёлкнул пальцами по краю стола.
– Ладно. Мы с вами ещё поговорим.
– Конечно, – тихо согласился Артём, не поднимая глаз.
Когда дверь захлопнулась за Казанковым, он выдохнул, как будто вынырнул из-под воды. «Пока жив». Сердце колотилось в груди, пальцы всё ещё тряслись, даже за столом не удавалось обрести опору — стул казался зыбким, комната перекошенной. Смартфон холодил грудь, давил ледяным комком, от которого хотелось избавиться любой ценой — выкинуть, раздавить, бросить в окно. Но вместо этого Артём только крепче сжал карман, вцепился в ткань, будто мог так удержать свою невидимую границу.
Из коридора донёсся новый, липкий шёпот.
– Видел? Он его спрятал. Говорил же — не фонарик.
Артём медленно закрыл глаза. Веки стали тяжёлыми, дыхание — резким и коротким.
«Теперь всё. Теперь они точно не отстанут».
Глава 31: Конфликт в коммуналке
Печь потрескивала неуверенно, будто запнулась на чём-то важном и теперь вот-вот захлебнётся в собственном пепле, затихнет — и в комнате станет по-настоящему зябко, как на чердаке поздней осенью. Огонь лениво лизал кирпичи, то собираясь в жёлтый язык, то исчезая в дымке, и от его тепла толку было мало: только крошечный островок в ледяном пространстве, где всё, кроме табурета и ног Артёма, оставалось в промозглой темноте.
Артём сидел низко, почти на корточках, плечи сведены к ушам, ладони тянутся к огню, как к какому-то далёкому спасению. Позади спали мальчишки: Женя свернулся в уголке, у самой стены, спрятал лицо в ладони — пальцы дрожат даже во сне, будто он всё ещё держит в руках какой-то невидимый страх. Боря дышал с хрипом, носом, иногда подкашливал, сипло и тяжело, будто каждое дыхание ему обходилось дороже прежнего.
Керосиновая лампа на комоде жила своей жизнью — то тускнела, уходя почти в ноль, то вдруг бросалась ярким всполохом, и по стенам плясали длинные, беспокойные тени: ломкие, дёрганые, совсем не похожие на людей. Иногда казалось, что одна из этих теней вот-вот сорвётся с места, соскользнёт вниз и заговорит чужим, скользким шёпотом, который никто не захочет услышать.
Артём поднялся, не включая дополнительного света — только шагнул к комоду, где под сложенными бинтами и давно нестиранной тряпкой, наощупь, сразу нашёл знакомое: доска пола, чуть шаткая, по краям обтерта временем. Нащупал ногтем выщербленную щель, поддел, приподнял — как всегда, осторожно, будто снизу могло дохнуть пустотой. Из-под доски вытащил свёрток, тугой, неприметный. Внутри — смартфон. Холодный, как весенний лёд на затянутой промоинами Неве, с отблеском лампы на экране.
Экран был чёрным, пустым, только блеклый отсвет керосина танцевал на стекле, вырезая на лице Артёма странную маску. В этот миг казалось, будто на него смотрит не он сам, а кто-то другой — вырезанный из сумрака, чужой, тревожный.
– …Где же ты… – пробормотал он, почти не открывая рта. – Чёрт бы тебя побрал.
Он нажал кнопку — в комнате стало тише, даже печь на секунду затаилась. Только слышно было, как что-то постукивает по окну: сначала подумал — дождь, но нет, это снег, набитый ледяной крошкой, барабанит по стеклу в темноте.
– Дядя, – вдруг мягко, почти испуганно позвал кто-то за спиной.
Артём вздрогнул, обернулся. Женя приподнялся с постели, глаза блестели сонно, слипаются, но цепляются за лицо Артёма.
– Что? Спи, уже поздно.
– А ты чего не спишь?
– Думаю.
– Опять про больницу?
– Ага, про больницу.
– А у нас завтра картошка останется?
– Есть немного. Спи, Жень.
– А ты не ложишься?
– Потом.
Женя зевнул, зарывался в одеяло, ещё пару секунд ловил глазами огонь в печке, потом повернулся к стене и затих.
Артём вернулся на табурет, сел ближе к теплу. Телефон в руке казался совсем чужим — тяжёлым, неживым, как трофей, которого не должен был касаться. Палец сам нащупал кнопку. Экран вспыхнул тускло — слабое, почти больное свечение, на секунду осветило пальцы, знакомые иконки. Сердце ёкнуло, перескочило, так что он чуть не уронил этот ледяной кирпич.
«Работает».
Он быстро убавил яркость — экран стал тусклым, будто потускневшее стекло в старом окне. Свет не должен был пробиться даже сквозь щёлку в двери: здесь любая искра — как сигнал бедствия. Открыл галерею. Первое фото — её лицо, улыбка, знакомая до боли родинка у губы. Артём провёл пальцем по экрану, будто мог нащупать мягкость этой кожи, теплоту, которой уже не было.
– Я помню, – сказал он почти беззвучно. – Я всё помню. Ты жива — пока я помню.
Из-за стены, где темнота густела, как кисель, пополз шёпот — сначала неразборчивый, потом обретший слова.
– …говорю тебе, странный он… не похож на наших… ночью не спит…
Голос Степана, сухой, как щепка, цепкий. Второй голос, приглушённый, очевидно сосед:
– Тише ты, – торопливо, с тревогой. – А то услышит.
– Пусть слышит, – бросил Степан. – Проверить бы его. Что-то он прячет.
Артём застыл, как вмёрз в пол. Грудь жгло тревогой, мысли бросало из угла в угол. Он одним движением погасил экран, завернул телефон в тряпку, спрятал глубже под половицы. Сердце билось так, что казалось — услышат через стены.
– Чёрт, – выдохнул он, почти не открывая рта. – Опять этот сукин сын…
Боря кашлянул во сне — сухо, жалко, будто боялся разбудить кого-то лишнего. Артём встал, склонился к постели, аккуратно поправил одеяло на мальчике, задержал ладонь на его лбу — проверяя, просто чтобы ощутить живое тепло.
– Тише, тихо, всё хорошо, – шептал, не ожидая ответа.
– Дядя… – промычал Боря сквозь сон, не открывая глаз. – Ты с нами, да?
– С вами.
– Не уйдёшь?
– Не уйду.
Он сел рядом, ждал, пока дыхание мальчика не станет ровным и спокойным, будто в доме ни разу не было страха. Потом снова вернулся к печи, сел у огня, слушая, как за стеной шуршат чужие шаги, и каждый стук казался вопросом — на который нельзя было ответить.
– Ладно, – выдохнул Артём, больше не надеясь услышать ответ от пустой комнаты. – Давай решим…
Он медленно достал телефон снова, подержал на ладони, всматриваясь в чёрный блестящий экран. Как будто тот мог ответить — или хотя бы понять, что от него ждут.
– Сломать тебя, да? Выкинуть? – спросил почти шёпотом, для себя, для кого-то в глубине, кому всё равно уже не объяснить. – А потом что? Что останется?
В комнате повисла тишина, вязкая, разрываемая только каплями из старого крана и тихим треском угля в печи. В этой тишине мысли звенели как ложки по дну пустой кастрюли.
– Если они найдут… – выдохнул он, глядя в стену. – Всё, конец. Но если я выкину… всё кончено тоже.
