— Тише, — бросил Гена, сжал Артёма за плечо, потянул ближе к ободранной стене.
Они слились с кирпичом, притихли, как мыши в подвале. По переулку прокатились голоса — короткие, сиплые, усталые, будто эти люди уже целую жизнь ищут кого-то в снегу.
— Проверяли уже… никого нет.
— Ладно, дальше. На мосту один задержанный.
Шаги удалились, растворились где-то за углом, только эхо прыгнуло по стенам, взбудоражило воздух, как рябь по воде.
Гена выдохнул, плечи опали.
— Всё. Пошли.
Артём прижал руку к груди — сердце колотилось, будто запертая птица.
— Господи… — выдохнул он. — У меня сердце выскочит.
— Привыкнешь, — ответил Гена спокойно, не оборачиваясь.
— К чему?
— К страху. Без него тут никак, — сказал Гена и улыбнулся, будто в этой фразе было что-то привычное, домашнее.
— А ты не боишься? — Артём ловил взглядом его профиль, пытался вычитать хоть что-то человеческое в этих чертах.
— Бояться поздно, — бросил Гена, вдруг остановившись, посмотрел на него впритык. — Когда ты спас человека, тебе уже нечего терять.
— А я спас не для этого, — почти шепотом сказал Артём, и в голосе дрогнула усталость.
— А теперь спасай себя. И их.
Они свернули в боковой, ещё более узкий проход, где снег лежал толще, а воздух стоял глухо, будто сам задыхался от тесноты. Там жался к земле старый деревянный забор, а за ним виднелся сарай — искривлённая, перекошенная тень, вся в сугробах, словно его собирались хранить здесь навечно.
— Здесь живёт мастер, — сказал Гена, остановился, кивнул на сарай, словно указывал на вход в другой мир. — Стучать не надо. Просто скажешь, что от меня.
— А ты не пойдёшь? — Артём поднял глаза, голос его вдруг стал тоньше, чем хотелось бы.
— Нет. Меньше лиц — меньше проблем, — бросил Гена, не глядя в сторону двери.
— Подожди, — Артём вцепился в его рукав, пальцы скользнули по грубой, промокшей ткани. — А если это ловушка?
— Тогда узнаешь, — спокойно ответил тот, даже не моргнув.
— Гена…
— Док, — перебил он, голос стал жёстче, без тени привычной иронии. — Если хочешь, чтоб пацаны дожили до весны, — иди. Если нет — возвращайся.
Артём замолчал. Под ногами снег трещал, ломался на кусочки, будто ему тоже не нравилась эта ночь.
— Ладно, — выдохнул он, не отводя взгляда от двери. — Пойду.
— Вот и правильно, — Гена вынул из кармана помятую сигарету, прикрыл ладонью огонёк, чтобы тот не выдал их присутствие даже ветру. — Только учти: если увидишь кого в шинели — не оборачивайся. Просто шагай.
— Почему? — спросил Артём, чувствуя, как мороз забирается под воротник.
— Потому что смотреть — значит, признать, — тихо сказал Гена, взгляд его был усталым, почти стеклянным.
Он кивнул на сарай, где за щёлкой двери виднелся тёплый, золотистый свет, будто в нём пряталось нечто совсем не из этого промёрзшего города.
— Там. За дверью с крестом, — тихо сказал Гена, указав подбородком на тёмный угол сарая. Сквозь занесённую метелью дверь угадывалась тусклая полоска света, на старых досках мелом был выведен кривой крест.
— Что ему сказать? — Артём выдавил вопрос, чувствуя, как пальцы становятся чужими.
— «От Гены. Бумаги». Этого хватит. — Гена следил за переулком, взгляд бегал по снегу, как у собаки, которая ждёт выстрела.
— А если спросит плату?
— Отдай пузырёк и бинты. Остальное — язык. Молчи, лишнего не болтай, — бросил Гена, сбивая пепел с сигареты прямо в снег.
— А ты?
— Я подожду. Если не выйдешь через пятнадцать минут — ухожу.
Артём всмотрелся в его лицо — то ли поблагодарить, то ли спросить о чём-то ещё, но слов не нашёл.
— Спасибо.
— Не надо, — Гена отвернулся, затянулся глубоко, дым лег на воротник инеем. — Я не добрый. Просто система должна работать.
Они замолчали. Снег падал теперь сплошной стеной, в мутном свете фонаря всё сливалось в одну размытую картину.
Вдалеке, между сугробами и стенами, снова мелькнула тень. Человек в шинели двигался размеренно, шагал будто не спеша. На лацкане блеснул значок — холодно, властно.
— Это он, — прошептал Артём, чувствуя, как по спине бежит ледяная струя. — Казанков.
— Не ори, — Гена резко сжал его за плечо, прижал к стене, словно и сам стал выше на целую голову. — Тихо.
Тень остановилась, вслушивалась в ночь, словно пыталась вынюхать даже дыхание. Потом медленно, не спеша, пошла дальше — только снежная пыль осталась висеть в воздухе.
— Всё, — Гена опустил руку, моргнул, стряхивая напряжение. — Шевелись. Пока можешь.
Артём молча кивнул. Пальцы стиснули в кармане пузырёк и бинты — как оберег, как плату за ещё один круг спасения.
Он шагнул к сараю, чувствуя, как скрипит снег, будто на зубах. За спиной Гена, уже почти растворяясь в метели, тихо бросил ему в спину:
— Добро пожаловать в подземный Ленинград, доктор.
Глава 35: Работа с фальсификатором
Полуподвал встретил их густым, липким запахом плесени и нечто едко-химическим, вроде старой краски или растворителя. Потолок низкий, под самым ним лампа — чадила, шипела, пускала неровный дымок, из-за которого свет казался жёлтым и несъедобным. По углам ползли тени: где-то над лбом скреблась ржавчина, стены были покрыты пятнами, будто от чьих-то некрасивых мыслей.
Артём зашёл не сразу — помедлил на пороге, воротник поднял почти до подбородка, спиной чувствуя дверную щель, где всё ещё маячил Гена: рука на косяке, глаза выискивают светлое пятно в переулке, будто он не доверяет ни этому месту, ни воздуху в нём.
За столом — заваленным бумагами, старыми папками, чьими-то списками на жёлтых листах — сидел старик. Лицо у него было, как у портного из позапрошлого века: щеки впали, подбородок выбрит, глаза упрямые, и всё вокруг — его, даже воздух.
— Заходи уж, не мёрзни, — бросил он, не отрывая взгляда от какой-то графы, где было написано чужое имя. — Кто такой?
— Артём, — тихо сказал тот, едва переступив порог. — От Гены.
Старик, будто не спеша, поднял голову, прищурился: взгляд был тяжёлый, недоверчивый, но не злой — скорее такой, что привык замечать всё лишнее.
— А-а, этот, — протянул он. — Доктор, значит?
— Вроде того.
— Вроде или точно? — глаза старика впились, будто от ответа зависело, выживет ли ещё один человек в этом городе.
— Врач, — выдавил Артём. — Работал в больнице.
— Хм, — старик ковырнул ногтем деревянную столешницу, отскреб пару заусениц, будто считывал чью-то историю. — Ну ладно. Бумаги тебе, говорят, нужны.
— Да.
— Настоящие или живописные? — он спросил это почти без выражения, только чуть приподнял бровь.
— Какие…?
— Настоящие — те, что никто не отличит. Живописные — чтоб глаза замылить, для проверки на проходной.
— Мне настоящие, — выдохнул Артём, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлый ком. — Если можно.
— Всё можно. Только вопрос — чем платить будешь.
Артём полез за пазуху, достал аккуратно свёрток: пузырёк со спиртом, бинты, туго перемотанные ниткой. Поставил всё это на край стола, неуверенно, как будто отдавал не вещи, а куски чего-то личного, что уже не вернёшь.
— Вот, — тихо сказал Артём, чувствуя, как в животе всё сводит.
Старик взял пузырёк, поднёс к лампе, долго смотрел на мутное стекло, потом открыл, понюхал осторожно — как будто вдыхал не спирт, а воздух другой эпохи.
— Спирт. Чистый, да? — спросил, не сводя глаз.
— Семьдесят градусов. Медицинский, — выговорил Артём, голос прозвучал слишком просто, почти по-детски.
— Хм. Годится, — буркнул старик, быстро убрал пузырёк в ящик стола, будто боялся, что его кто-то сейчас вырвет из рук.
Затем вытащил блокнот, потёр пальцами замятую обложку.
— Значит так, — начал он, в голосе появилась деловитость, будто это не подвал и не ночь, а приёмная какого-нибудь загса. — Мне надо знать, кто ты. Где родился, где учился, где служил.
Артём вдохнул глубже, потянулся за бинтами, чтобы занять руки, но пальцы только сильнее сжали ткань.
