— Пусть лезет, — отвечает Артём устало, глядя в угол, где Боря сопит носом в подушку. — Только никому ничего не говори, понял?
— Про что? — в голосе Жени искреннее недоумение, как будто он только сейчас попал в этот день, в эту комнату.
— Про всё. Про меня, про письма, про то, что я… воду ночью грею.
Женя морщит лоб, поднимает плечи, как будто от этого можно спрятаться от странных вопросов взрослой жизни.
— А что, нельзя?
— Можно. Просто лучше молчать, — почти шёпотом, будто и сам себе не верит.
Мальчик вжимается обратно под одеяло, укутывается до самого носа, только волосы торчат, взлохмаченные, упрямые.
— Ладно, я молчу. Только ты не сердись.
— Не сержусь. Спи.
Артём ждёт, пока дыхание Жени не станет ровным, пока тишина не вернётся в комнату, как вода после камня. Тогда осторожно прячет смартфон обратно под половицу, укутывает его тряпкой — надёжно, почти с нежностью, будто оставляет письмо самому себе в другой жизни.
Сквозь тишину, едва уловимо, скрипит дверь где-то в коридоре. Шорох шагов. Степан опять не спит, и в этом тоже есть своя, особая ночь — длинная, прозрачная, как лёд на стекле.
— Серов, — доносится из-за стены, тихо, почти по-человечески. — Ты не думай, я не враг. Просто... у нас время такое. Лучше, если я тебя предупрежу.
Артём замирает, слушает с недоверием, в голосе Степана появляется что-то неуловимое, будто он всерьёз решил быть полезным.
— О чём?
— Тут недавно спрашивали про жильцов. Про тебя тоже.
— Кто спрашивал?
— Ну... люди. С бумажками.
— Из домоуправления?
— Не знаю. Я не стал вникать. Только будь осторожен.
— А ты-то чего волнуешься? — голос у Артёма становится жёстким, будто он пробует им отбросить эту ночь подальше. — Вдруг и тебя спросят, чего ты ночью слушаешь чужие разговоры.
— Я не слушаю. Я... просто слышу. Стены тонкие.
— Вот и не слышь.
За стеной снова короткое шуршание, словно кто-то собирает бумаги или просто мнёт воздух руками. Потом — тишина.
Артём остаётся сидеть, не двигается, только огонь шевелится в печке, догорает. Комната постепенно темнеет, стены становятся почти плоскими, будто на них больше ничего не отражается. Огонь слабеет, уходит в себя, и только тогда Артём медленно подкидывает уголь, садится обратно, разглядывает, как тлеют угли — будто ждёт ответа.
«Сжечь. Просто взять и сжечь. Тогда всё закончится».
Перед глазами на секунду всплывает картинка: как стекло экрана плавится, капает в золу. Исчезает всё — жена, лампа в операционной, Гена, карантин, голоса из жизни, которой уже нет.
«Но тогда останется только это — уголь, стена и кашель».
Он склоняет голову, закрывает глаза, греет пальцы о край печи.
— Ладно, — едва слышно выдыхает он. — До утра подождёт.
За стеной, будто в подтверждение, кашляет Степан, длинно, хрипло, нарочно.
Артём хмыкает, чуть усмехается в огонь:
— Спи, старый чёрт, — пробормотал он. — Всё равно ничего не поймёшь.
Он медленно наклоняется к печке, уходит взглядом в огонь, где угли тяжело дышат, тянут жар к себе. Комната наполняется запахом гаря, старой одежды, чуть влажного воздуха, в котором притаились тревога, усталость и что-то почти забытое, простое.
Боря шевелится, шепчет во сне — голос чуть дрожит, хрипловатый:
— Папа... не уходи...
Артём цепенеет, замирает над ним, поправляет одеяло — тихо, аккуратно, словно сам боится исчезнуть.
— Не уйду, — отвечает он едва слышно. — Обещаю.
Он снова усаживается у печки, тянется к огню, как к единственному живому существу в этой ночи.
Огонь медленно гаснет, за окном сугробы становятся плотнее, снег валит почти беззвучно, а где-то за стеной снова шуршит Степан, и уже неясно, пишет он что-то, или просто считает свои мысли.
Часть 13. Осведомитель. Глава 44: Слухи об арестах
В приёмном покое стояло плотное, удушливое тепло — пахло хлоркой, старой медицинской краской и мокрой, слипшейся одеждой, которая не успела высохнуть за ночь. Окно было распахнуто, но сквозняка не было: воздух будто застыл, стал вязким, тяжелым, цеплялся за волосы, за рукава халата. Артём вошёл, снял перчатки, бросил их на край стола — резина с влажным щелчком прилипла к дереву — и остановился, не двигаясь. На самом углу стола валялся короткий, обломанный карандаш, а прямо по деревянной поверхности, грубо, неровно, будто вырезали гвоздём, кто-то оставил надпись: «Ты следующий».
Он уставился на эти буквы, не сразу соображая, куда попал, куда ведёт этот день. Вокруг всё вроде бы привычно: Лидия у мойки — рукава закатаны, что-то яростно трет под краном, только по её движениям видно — руки дрожат, пальцы скользят по мылу, и сама она будто пытается смыть что-то с себя. Чуть дальше, за ширмой, санитар спорит с каким-то пациентом — слова срываются на смешок, но, едва заметив Артёма, он резко умолкает, будто выдернули шнур.
— Что за цирк? — тихо произнёс Артём, не сводя глаз со стола. — Кто это сделал?
Ответа не последовало. Только капает вода из-под локтя Лидии, да кто-то моргает за ширмой.
— Лидия, ты дежурила ночью? — голос твёрже, чем обычно.
— Я... да, — отвечает она, не оглядываясь, и в голосе слышится усталость, обида и что-то ещё, как будто ей холодно даже в этой жаре. — А что?
— Вот это кто оставил? — Артём тычет пальцем в царапину, по дереву расползаются тени от его руки. — Пациенты?
— Не знаю, Артём Николаевич, честное слово, я только с шести пришла сюда... Может, санитар?
Санитар поднимает голову, смотрит на Артёма снизу вверх, глазами, в которых уже дрожит что-то неясное — подозрение, страх или просто желание поскорее исчезнуть из этого дня.
— Я? А с чего бы? Мне своих дел хватает, — санитар отступает к раковине, руки в воде, ногти поцарапаны, на ладонях разводы от хлорки. — Я тут полы мыл, а не по деревяшкам царапал.
— Не ты? — Артём сокращает дистанцию, в воздухе повисает запах резины и дешёвой воды для мытья полов. — А кто тогда?
— Может, шутка, — парень бурчит, вытирая руки о халат. — Люди нервные стали, кто их знает.
— Нервные? — у Артёма голос срывается, тон становится резче, будто трещит что-то внутри. — Это, по-твоему, смешно?
— Я не говорил, что смешно, — санитар прячет глаза, взгляд уходит в пол. — Я просто сказал — может, чепуха какая.
В этот момент, как будто сама себя перебарывая, Лидия тихо, почти на выдохе, вмешивается:
— Да чтоб ты знал, — сегодня ночью Заболотного взяли.
Артём не сразу понимает, что слышит. Всё будто расплывается, комната уменьшается.
— Кого?
— Заболотного. Врача из третьего отделения, — Лидия вытирает руки, но не поворачивается.
— Что значит — взяли?
— Ну... — она бросает взгляд на двери, — пришли. Ночью. С бумажками. Увели.
— За что?
— Кто ж теперь скажет... говорят, что... — Лидия осекается, голос становится тише, почти исчезает, — что он говорил лишнего.
— Что значит «лишнего»? — Артём пытается усмехнуться, но выходит с хрипотцой. — Тут если чихнёшь не туда — уже лишнее.
Санитар нервно бросает взгляд на дверь, втягивает голову в плечи.
— Ты тише, — говорит он, — тут стены тонкие.
— А ты, я смотрю, всё слышишь, — Артём подходит почти вплотную, глаза в глаза. — Может, и записку ты оставил, а?
— Да иди ты… — санитар пятится, сжимая руки. — У меня руки вон все в хлорке, хочешь — понюхай.
— Хватит, — Лидия обрывает их спор, взглядом просит не усугублять. — Люди смотрят.
Действительно, пациенты застыли, кто-то затаил дыхание, один старик тяжело кашлянул, другой что-то поспешно зашептал соседу, будто пересказывая только что услышанное, словно это уже стало частью новой, другой истории.
— Говорят, за ночь двоих увезли. В наручниках, — донёсся сиплый голос из угла, словно это была новость, которую все уже успели примерить на себя.
— Ещё и из лаборатории, — вставила медсестра из соседней комнаты, быстро выглянув, глаза у неё бегали по сторонам. — Говорят, саботаж был.
