— Какой ещё саботаж? — Артём нахмурился, чувствуя, как всё становится липким, подозрительным.
— Кто-то раствор не тот использовал. Пациент умер, — сказала она, голос дрогнул, и дверь за ней сразу захлопнулась.
— Ерунда, — отрезал он, напрягая голос, чтобы прозвучало как можно увереннее. — Умер не из-за раствора. Там сердечная недостаточность.
— А бумажки? — санитар снова смотрит на Артёма, будто проверяя, сколько тот ещё выдержит. — Бумажек-то нет.
— Какие бумажки?
— История болезни, протокол... исчезли.
Пальцы Артёма сжались в кулаки — костяшки побелели. Внутри всё зашлось, будто кто-то стянул тугой ремень под рёбрами.
— Так. Все. Работать. Сейчас же.
Но никто не двинулся, только взгляды стали ещё настороженнее.
— Я сказал — работать!
— Мы работаем, — почти шёпотом откликнулась Лидия, глаза у неё были темнее обычного, — просто... все боятся.
— Боятся чего?
— А ты не понимаешь? — в голосе её дрогнула настоящая тревога, не театральная. — Говорят, что теперь тобой интересуются.
— Мной? — Артём почувствовал, как холод проходит по коже.
— Ну да. Мол, ты бумагу потерял, отчёт не сдал, и вообще… что-то про заграничные методы.
— Кто говорит?
Лидия растерянно опускает глаза, потом, помедлив, кивает на санитара. Тот отводит взгляд, лицо его становится закрытым, будто он запер себя изнутри, чтобы никто не мог прочитать, о чём он думает.
— Да не я! — санитар резко вспыхнул, лицо заливается пятнами, руки в воде, но будто и сам пытается отмыться от собственной поспешности. — Я просто сказал, что ты лечишь как-то не по инструкции. А мне сказали: «Запиши». Я и записал.
— Что значит — записал? Кому? — Артём шагнул ближе, тени на стене от его движения вдруг вытянулись, удлинились.
— Мне сказали — в журнал. Что, если что, потом пригодится.
Артём уставился в глаза парню, медленно, с каким-то растущим изнутри холодом.
— Ты вообще понимаешь, что ты сделал?
— А что я сделал? — санитар уже оправдывается, сбивается, заикается, оглядывается на Лидию, на двери, — Я что, виноват, что у нас порядок? Скажут записать — записывай.
— Порядок, — повторил Артём, по губам пробежала усталая тень улыбки. — Хороший порядок. Сегодня Заболотный, завтра я.
— Не говори так, — Лидия почти не слышно шепчет, взгляд ищет у него на лице что-то ещё, кроме страха. — Люди слушают.
Он поворачивается к ней — плечи напряжённые, голос срывается:
— А что мне говорить? Что всё хорошо? Что врачи внезапно исчезают, и это нормально?
— Тихо! — она хватает его за рукав, пальцы сильнее, чем кажется. — Прошу тебя.
— Отпусти, — он вырывает руку, будто в детстве, когда взрослые держали слишком крепко. — Пусти, я не ребёнок.
Он снова смотрит на стол — на эту жалкую царапину, вырезанную так, чтобы нельзя было не заметить, чтобы в каждом дне оставался след.
— Кто-то знает, — говорит он глухо, почти для себя. — Знает, что я не отсюда.
Лидия вдруг бледнеет, взгляд её будто цепляется за его губы, боится дышать:
— Что ты сказал?
— Ничего, — он спохватывается, отступает, собирает себя в горсть. — Ошибся.
— Нет, подожди, что значит — «не отсюда»?
— С работы не отсюда, — бросает он через плечо, уже с другой интонацией, в которой только усталость. — Из другого отделения. Забудь.
Лидия секунду ищет в нём ответы, потом отводит взгляд, опускает руки, становится такой, как все — серая, усталая, привычно тихая. Комната опять наполняется только звуками воды, чьего-то приглушённого кашля и хлюпаньем швабры где-то в коридоре.
— Я тебе ничего не говорила, — Лидия смотрит мимо, будто и вправду вычёркивает этот разговор из своей жизни. — И ты мне — тоже.
— Верно, — отзывается он, голос уходит в тишину, будто уже не здесь. — Мы все теперь молчим.
Артём берёт обломок карандаша, сжимает его слишком крепко, будто хочет стереть не только надпись, но и саму память об этом дне. Проводит по резьбе, пытается сгладить буквы, но они будто впились в дерево навсегда — царапины не исчезают, только ещё резче встают на свету: «Ты следующий».
Он бросает огрызок обратно на стол, рука дрожит.
— Лидия, если завтра меня не будет... — голос уже не его, а какой-то другой, усталый, чужой.
— Не говори так.
— Если не будет — не трогай мальчиков. Пусть думают, что я уехал.
Она отворачивается, плечи становятся тоньше, как будто сжимаются от холода.
— Иди домой, Артём. Просто иди.
— Домой? — усмехается, по-злому, по-безнадежному. — А вдруг там уже ждут?
Санитар из угла хмыкает, почти по-стариковски.
— Ну, если ждут — значит, не зря.
— Что ты сказал?
— Да ничего. Просто сказал.
Артём подходит вплотную, нависает, как тень:
— Запомни, парень, — говорит он медленно, глухо, — если хоть слово обо мне скажешь — я найду. Даже если не будет меня, найду.
Санитар сжимается, глаза становятся пустыми, глухими.
— Ладно, ладно... я ж ничего.
Артём снимает халат, аккуратно вешает его на крючок — как будто надеется, что завтра снова придёт, снова будет этот стол, этот воздух, запах хлорки.
Шёпот за спиной становится глуше, но не исчезает — Лидия что-то говорит санитару, тот отвечает коротко. Пациенты притихли, кто-то кашлянул, другой тихо перекрестился, скользнув глазами по Артёму.
Он задерживается у выхода, поворачивается, голос звучит чужим, отдалённым:
— Скажите Заболотному... если он жив, — сказал он, — я понял намёк.
Коридор встречает тусклым светом, лампы мигают, словно подмигивают, моргают ему вслед — пусто, длинно, холодно, и каждый шаг отдаётся эхом по линолеуму, как будто кто-то считает его движения, как раньше считали пульс.
Глава 45: Наблюдение за коллегами
В кабинете воздух был тяжёлый, словно намотанный на фильтр старого вентилятора: пахло дешёвым растворимым кофе и выдохнутым табаком. Бумаги раскиданы по столу — будто кто-то искал нужный лист в спешке, или просто злился и не хотел складывать аккуратно. Артём, вошедший почти на цыпочках, повесил халат на крючок у двери, поймал взгляд — и тут же разговор за столом оборвался, будто выключили звук.
— Что, совещание без меня? — попытался выдать шутку, но слова застряли в горле, и голос получился глухим, почти извиняющимся.
— Да нет, — Антон сдвинул бумаги, но даже не посмотрел. — Так, обсудили кое-что по приёму.
— По приёму? — Артём подошёл к столу медленно, специально, чтобы увидеть их реакцию. — Ага. И что там у нас по приёму?
— Да ничего особенного, — Елена Петровна закурила новую, хотя старая только что дотлела в пепельнице. Дым скользит по комнате, вонзается в глаза. — Просто дисциплина хромает. Люди болтают лишнее.
— Кто «люди»? — Артём упёрся взглядом в неё, чувствуя, как под кожей начинает ползти злость.
— Ну... — она чуть усмехнулась, приподняла брови, — не я же буду называть фамилии. Разберутся.
— Разберутся, — медленно повторил Артём, ощущая, как напряжение сгущается между столом и окнами, где-то в свете ламп. — Как с Заболотным?
Антон дернул плечом, понизил голос, будто стены сами прислушиваются:
— Ты потише. Здесь слышимость, сам знаешь какая.
— Я-то знаю, — Артём склонился ближе, — а вы знаете, что у нас уже два дня наблюдают?
Елена Петровна быстро затушила сигарету, в уголках губ — странная усмешка, в глазах что-то из тех, кто давно разучился бояться или только делает вид.
— Кто наблюдает, Серов? Может, тебе уже мерещится? — Елена Петровна сложила руки на груди, в её тоне скользила смешинка, но глаза смотрели внимательно.
— Мерещится, да? — Артём резко повернулся к Антону, на лице почти не осталось прежней усталости, только ледяное любопытство. — Ты вчера где был после смены?
Антон моргнул, взгляд стал настороженным.
— А тебе какое дело?
— Просто спрашиваю.
— В общежитии я был, где ещё.
— Один?
