Женя во сне перевернулся, всхлипнул тихо, будто в воде. Боря кашлянул, прерывисто, по-детски, спрятав лицо в подушку.
Артём подошёл к ним, накрыл обоих одеялом, пригладил волосы, будто это могло спрятать их от чужого взгляда или от сквозняков.
— Всё хорошо, — шепнул он. — Всё под контролем.
На языке эта фраза показалась сухой, ненастоящей, будто чужой. Сам себе показался глупым — «контроль» здесь был как пар в сыром подвале.
Он вернулся к печи, сел на корточки, долго смотрел, как гаснут угли, как последние искры умирают в золе. Печь потрескивала так, будто хотела что-то сказать, да не находила слов.
— Кому я теперь вообще могу верить?.. — почти не слышно, но в комнате эхом прокатилось его дыхание.
За стеной снова что-то щёлкнуло — будто спичку чиркнули или дверцу шкафчика аккуратно прикрыли.
Артём вздрогнул — не из-за холода, просто нервы.
— Слышу, Игнатьевич. Всё слышу, — выдохнул он в тёмную комнату. — Только помни — я тоже рядом.
Ответа не было. За окном снег валил густо, хлопья скользили по стеклу, шепча свой хриплый, равнодушный монолог.
Часть 14. Диагноз для эпохи. Глава 47: Медосмотр и первые подозрения
В кабинете стоял едкий запах хлорки, смешанный с неясной сыростью — будто эта комната давно не видела ни солнца, ни нормальной уборки. Где-то под батареей невыносимо тихо капала вода, и это тиканье выворачивало нервы наизнанку.
Артём поставил на край стола пластиковый таз с мутной водой, машинально вытер руки о старое полотенце, оставив на нём разводы. На секунду задержал взгляд на двери — тяжёлая, с облупившейся эмалью, стояла глухо, охранник за ней будто растворился в чужом коридоре.
— Следующий, — бросил он вглубь здания, специально громко, чтобы голос разогнал хоть немного этот вязкий воздух.
Дверь приоткрылась, скрипнула, словно нехотя. В проёме показался мужчина в шинели, крупный, сутулый, с глазами, которые не привыкли смотреть прямо. Он проскользнул в комнату, будто опасался, что за ним кто-то следит, и тут же прикрыл дверь, словно пытался оставить снаружи всё, что тревожит.
— Это я, — буркнул он себе под нос, ни на кого не глядя, и быстро закрыл дверь за спиной.
— Садитесь, — Артём кивнул в сторону стула, — фамилия?
— Кузнецов… то есть… Игорь, — охранник запнулся, будто случайно вышел за рамки сценария, поправился, сел, криво отодвигая табурет так, что он скрипнул по линолеуму.
— Хорошо. Раздевайтесь по пояс.
Игорь замялся, помедлил, опустил взгляд на пол — будто там были написаны все его ответы.
— Быстрее, товарищ, у меня люди ждут.
Руки у охранника дрожали. Он нехотя сбросил с плеч шинель, осторожно повесил на край спинки, потом потянул пуговицы на рубахе — движение неловкое, чужое, как будто рубаха была не его, а выданная вместе с этой должностью и страхом.
— Простуда есть?
— Нет.
— Кашель, боль, температура?
— Нет, всё нормально.
— Ну-ну, — Артём достал из ящика стетоскоп, подбросил его в руке, на секунду прислушался к собственному дыханию, — дышите. Глубже.
Охранник вдохнул резко, нарочито шумно, будто хотел напомнить — он живой, он дышит, он здесь.
— Спокойно, спокойно, не на допросе, — сказал Артём. Его голос звучал мягче, чем хотелось, но в маленькой комнате каждый звук всё равно прилипал к стенам, отдаваясь эхом. — Выдыхайте.
— У меня всё в порядке, — оборвал тот и отвёл взгляд, будто за его спиной могло быть что-то интереснее облезлой стены. — Я тороплюсь.
— Успеете. — Артём снял стетоскоп, не торопясь, посмотрел охраннику прямо в лицо. В зрачках плескался какой-то неуверенный свет, как у человека, которого всю жизнь выдёргивали на разговоры не по его воле. — Давление мерить будем?
— Не нужно.
— Почему?
— Говорю же, я здоров.
— Это я решаю, — ответил Артём почти по-деловому, но сам почувствовал, как голос дрогнул и на секунду стал чужим. Словно кто-то внутри засомневался, имеет ли он вообще право на вопросы.
Он надел манжетку, начал аккуратно накачивать воздух, прислушиваясь к хрусту резины и к коротким, частым вдохам напротив. Игорь попытался отдёрнуть руку.
— Холодно, — буркнул он, будто оправдываясь не перед врачом, а перед старым другом, которому стыдно признаться в простуде.
— Ещё бы. В декабре все мёрзнут, — почти беззлобно ответил Артём, — не дёргайтесь.
Стрелка тонометра замерла, уставившись в потолок. В комнате стало будто чуть теснее.
— Сто сорок на девяносто. Нервничаете.
— Да ну, — ухмыльнулся Игорь, но улыбка получилась скомканной, и взгляд тут же забегал по столу, по линолеуму, по пальцам врача.
— Что-то случилось?
— Ничего не случилось.
— Руки потеют, пульс высокий. Может, не спали?
— А ты откуда знаешь? — резко, почти с вызовом, спросил охранник, и плечи у него сжались, будто от удара.
— Профессия такая, — спокойно сказал Артём, не сводя взгляда, — мы по пульсу многое понимаем.
Игорь отвёл глаза. На грязном полу под его ботинком на мгновение мелькнул сложенный вчетверо клочок бумаги. Артём уловил это движение краем глаза, но даже не повёл бровью.
В комнате снова повисла тяжелая тишина, пахнущая лекарствами, влажной шерстью шинели и чем-то тревожным, что всегда прячется под досками старых полов.
— Значит, спите плохо, — сказал Артём, делая пометку в журнале, но больше для видимости, чем по делу. — Может, кофе пьёте много?
— Может, — коротко отозвался Игорь, не глядя, будто пытался стать незаметней в этом углу кабинета.
— Работаете в Смольном, верно?
Руки охранника слегка сжались, на лице появилась тень подозрительности.
— С чего вы взяли?
— На шинели пуговица с гербом, — сказал Артём, не повышая голоса. — Таких в больничной охране нет.
— Мало ли, — отозвался Игорь, взгляд цеплялся за подоконник, за пятна на полу, за свои пальцы, всё, лишь бы не смотреть врачу в глаза.
— Мало, — повторил Артём, не меняя интонации. — Всё равно проверяют всех одинаково.
Он поднялся из-за стола, словно вспомнил что-то нужное, начал шарить по ящикам, под бумагами. Потом быстро наклонился и поднял с пола бумажку, ловко спрятал её в карман халата, не давая себе даже моргнуть.
— Что там? — сразу напрягся Игорь, голос стал острее, жестче.
— Что-что… бумага с пола, — легко бросил Артём, чуть усмехнувшись. — У нас грязно, вот и убираю.
— Не твоё дело, что на полу.
— Да ладно тебе, — Артём вскинул брови, улыбнулся криво, — сразу так нервничать из-за клочка бумаги?
— Я сказал — не твоё дело.
— Хорошо. Не моё.
Он вернулся к столу, сел, открыл журнал приёма. Писал аккуратно, чуть надавливая на ручку — чтобы не выдать дрожи в пальцах. В кабинете снова стало слышно, как капает где-то под трубой вода, и как у Игоря в груди коротко и тяжело стучит сердце.
— Всё. Можете одеваться.
В кабинете стало вдруг как-то пусто, будто все предметы на секунду выдохнули.
— Всё? — Игорь прищурился, застёгивая верхнюю пуговицу шинели. В его движениях была какая-то торопливая осторожность, словно он боялся остаться тут дольше, чем нужно. — Быстро ты.
— Опыт, — коротко бросил Артём, наблюдая, как охранник неловко натягивает рукава, — кого-то ждать ещё будете?
— В смысле?
— Ну, говорили же — из Смольного обычно приходят группами.
На мгновение повисла пауза, будто за дверью кто-то прильнул ухом.
— Сегодня я один, — отрезал Игорь, бросая взгляд на часы, которых у него на руке не было, и начал застёгивать шинель до самого подбородка.
— Понял.
Игорь вдруг наклонился, дыхнул табачным холодом:
— Только ты… — сказал он, и в этот момент комната будто бы съёжилась, — не болтай лишнего, ладно?
— О чём?
— Просто не болтай.
Он схватил шапку, резко дёрнул дверь и исчез, как будто его только что здесь не было.
Артём остался у окна, глядя на туманное, плоское стекло. За ним сыпался снег — не белый, а тусклый, серый, будто сажа из трубы. Свет фонаря делал всё вокруг картонным, мёртвым, без теней. Мир становился листом бумаги, на котором осталась только одна надпись.
