Он медленно вынул бумажку из кармана халата. На тонкой серой полоске бумаги, криво, с заломами, будто писали на весу, дрожащей рукой: «Первого в Смольном».
«Первого… — мелькнула у него мысль, как вспышка. — Сегодня двадцать восьмое. Через три дня».
Он крепко сжал записку в кулаке, будто пытался стереть смысл, и засунул глубже в карман. Пальцы были влажными.
За дверью слышались голоса, полушёпотом, будто соседи по коммуналке обсуждают новости, которые никогда не бывают хорошими.
— Он что-то спрашивал? — это был другой охранник, голос глухой, из-под земли.
— Да нет, — ответил Игорь, и голос его дрогнул, — обычный врач. Только глаза у него… будто всё знает.
— Ну смотри, чтоб не проболтался.
— Не проболтается. Таких быстро лечат.
Шаги по коридору, приглушённые, осторожные. Хлопнула дверь, и кабинет опять стал каморкой вне времени.
Артём сел на скрипучий стул, провёл рукой по лицу, будто стирая усталость и хлорный налёт со щёк. В комнате всё громче тикали часы, отсчитывая не минуты — что-то другое, что-то тяжёлое и важное.
«Значит, это оно… Кирова убьют первого. Всё идёт так же».
Он глубоко выдохнул, достал журнал, пролистал несколько страниц, сделал вид, что пишет — для себя, для камер, для чьих-то глаз за стеной, неважно.
В дверях показалась Лидия, застыла на пороге с папкой в руках.
— Всё нормально?
— Да, — коротко ответил он, не поднимая глаз, — просто медосмотр.
— Он какой-то… странный.
— Здесь все странные.
Она чуть поёжилась, сжала пальцы на папке:
— Что-то случилось?
— Нет, — тихо сказал Артём, — только закрой дверь, ладно?
— Почему?
— Сквозняк.
Лидия кивнула, аккуратно закрыла дверь, будто боялась сломать хрупкую тишину, что нависла над этим местом.
Артём остался один. Стрелки часов двигались с каждым тиканьем, вытягивая пространство между вдохами. Всё казалось зыбким, словно мир вот-вот сложится вдвое, и всё, что останется — это одна короткая фраза на сложенной бумажке.
Он прошептал сам себе, тихо, чтобы даже стены не услышали:
— Если я вмешаюсь — всё пойдёт иначе. Если промолчу — всё повторится.
Потом снова сжал записку, сунул в нагрудный карман халата, выключил настольную лампу — и кабинет утонул в сырой, вязкой тени.
Глава 48: Распознавание заговора
Коридор был почти пуст, если не считать одиночных фигур, рассыпанных вдоль стены, как случайные тени. Запах хлорки и сырости здесь смешивался с чем-то тяжёлым, больничным — невыветриваемым, въевшимся в штукатурку. Лампы под потолком моргали жёлтыми веками, отбрасывая на пол длинные пятна, будто не хотели окончательно проснуться.
Половицы под ногами стонали — то ли от возраста, то ли в знак протеста против всех этих шагов и разговоров. Артём вышел из кабинета, медленно застёгивая на ходу халат, ладонями разглаживая складки, будто это могло защитить. Почти сразу взгляд зацепился за двух охранников в шинелях у стены — стояли нарочито расслабленно, руки в карманах, лица закрытыми тенями.
— Проходите, — бросил Артём, делая вид, что не замечает их тяжёлые, цепкие взгляды.
— Да мы стоим, — буркнул один, щурясь, будто солнце било в глаза, хотя в коридоре света почти не было. — Дежурим.
— В больнице? — спросил Артём так, будто обсуждал погоду, а не их появление здесь.
— А что, нельзя?
— Можно, — тихо ответил Артём. — Только больные пугаются.
— Пусть пугаются, — усмехнулся второй, молодо, дерзко. — Полезно иногда.
— Полезно? — переспросил Артём, не повышая голоса, но в этом слове была усталость.
— Ну а что. Страх дисциплинирует.
Артём не ответил. Только скользнул взглядом по обоим, чувствуя, как воздух стал гуще. Сделал шаг, потом другой, мимо, не ускоряя шаг. Слева мелькнула Лидия — коротко кивнула, не задерживаясь, будто не хотела втягиваться ни в какие разговоры. За её спиной быстро, чуть согнувшись, прошла Елена Петровна, и в её походке чувствовалась поспешность: как у человека, который очень хочет стать невидимым.
Половицы снова скрипнули — на этот раз так, будто в коридоре не двое, а целая очередь чужих, невидимых людей.
— Серов, — позвала она, — вы куда?
Коридор вздрогнул от её голоса, будто стены на секунду ожили, вытянулись ближе. Артём обернулся — у входа стояла Елена Петровна, пальцы сжаты на папке, в глазах холодная бдительность, как у сторожа в морозную ночь.
— В лабораторию, — ответил он и продолжил идти, стараясь не задерживать на ней взгляд.
— А у вас допуск есть?
Он едва заметно усмехнулся.
— Всегда был.
— Сейчас всё иначе. С проверками, — Елена Петровна не сдвинулась с места, только смотрела, будто просвечивала его насквозь. — Бдительность — наш долг.
— Замечательно, — сухо бросил Артём, запахнув халат плотнее. — А лечить кто будет, если все будут только бдить?
Она прищурилась, глаза сузились до ледяных щёлочек, и на лице промелькнула та усталость, что приходит к людям, которые давно боятся за всех и сразу.
— Осторожнее с языком, Артём Николаевич. Сейчас не время для шуток.
— Я и не шучу, — спокойно отозвался он, но почувствовал, как внутри всё напряглось, будто потянули невидимую струну.
Она отвернулась первой, шагнула вглубь коридора, оставив после себя тонкий след табачного дыма и резких, чужих духов. Словно сигнал: не тронь, не связывайся, не лезь.
Охранники у стены что-то шептали, переглядывались, лица почти неразличимы в свете.
Артём уловил обрывок, сказанный почти на выдохе.
— Первого всё решится…
— А если не успеют?
— Успеют. Всё подготовлено.
— Только бы без шума.
Он остановился, сердце пропустило удар. Казалось, коридор стал длиннее, стены — ближе, каждый звук раздувался до грани абсурда.
«Первого… Смольный… это оно».
Он медленно сделал шаг к ним, чувствуя, как под ногами скрипит половицами сам воздух. Шинели охранников выглядели одинаковыми, но за их плечами стояла тень гораздо плотнее.
— Простите, что-то про первого декабря говорили?
Оба охранника разом повернули головы — синхронно, как птицы на проводе, только в глазах не было ничего птичьего: одни — усталость, другие — раздражение.
— А тебе что? — насторожился первый, подбородок у него выдавал упрямство.
— Да нет, просто услышал, — Артём сделал вид, что его интерес чисто рабочий, не опасный. — У нас ведь тогда обход, я подумал, может, перенос.
— Какой обход? — уже жёстче спросил второй, пристально глядя на Артёма, будто прикидывал, не фальшивит ли он. — Ты кто вообще?
— Врач. Серов.
— А-а, этот… — первый, наконец, вспомнил, взгляд стал чуть мягче, но не добрее. — Который всех на давление гоняет.
— Работа у меня такая, — сухо ответил Артём, немного сутулясь, чтобы выглядеть тише, проще, слабее.
— Ну вот и занимайся своей работой, доктор, — сказал второй. — А разговоры не подслушивай.
— Я не подслушиваю, — Артём посмотрел в глаза, не отводя взгляда. — Просто слышу, что говорят рядом.
— А рядом не всё для твоих ушей.
— Верно, — согласился он и чуть усмехнулся. — Только вы громко шепчетесь.
Второй охранник шагнул ближе — чуть приподнял плечи, будто собирался не только говорить, но и толкнуть.
— Ты умный, да?
— Нет, усталый.
— Тогда иди, усталый.
Артём кивнул, но не двинулся с места. Плечи напряжены, ладони сжаты в карманы халата — будто если сделает шаг, что-то оборвётся внутри или снаружи. Лампы всё так же мигали, половицы скрипели, будто терпели чью-то чужую боль.
Воздух стал гуще — как перед грозой.
— Первый декабря — это что у вас, собрание?
Охранники переглянулись, как собаки, которым бросили кость: осторожно, с подозрением.
— Слушай, врач, — раздражённо сказал один, — ты вопросы любишь, а я — нет.
— Просто интересно.
— Интересно — плохо. У нас сейчас всем интересно. Потом исчезают.
В этих словах было что-то скользкое, чужое, как ржавчина на ручке двери — кажется мелочью, а внутри уже жжёт.
