— А оно показывало, что есть.
— Мёртвые были. А их не было. — Он помолчал. — Так говорил отец. Они убили тех, кто был, чтобы остаться одним, и остались одни, и вода им это показала в тот же день. С тех пор она показывает то же самое всякому, кто приходит сюда, чтобы взять. Кто приходит взять, тот в ней не отражается. Совет в озеро не смотрит триста лет. Я думаю, он знает почему.
Айра смотрела на воду. На чёрную полосу, где стоял Совет. На окна, на белые деревья, на всё, что вода держала и не отдавала.
Люди, которые видели. Такие, как она. Ночную кровь он не назвал, сказка обходилась без имён, и выходило, что сказка эта про неё. Про её кровь, которую сперва извели на этом берегу, а потом триста лет вычёркивали по бумаге, пока не вычеркнули совсем и не записали: забытая. И вычёркивают до сих пор, прямо сейчас, за этой стеной, у костров. Это было, что скрывать, странно: сказок про неё ещё никто не рассказывал. И восточную стену она знала: там белое дерево и пятак, который все обходят, не сговариваясь. Она обошла его в первый свой день, как все, и ни разу не спросила почему.
— Не озеро мёртвое, — сказала Айра.
— Нет.
— Это они. — Она поглядела на костры, потом на воду, где костров не было. — Те, кто тогда. И эти, которые сейчас. Стоят вторую неделю с бумагой, а их нет.
— Их нет. А Архонтия есть. — Он не поднимал голоса. — Вся, до последнего окна, вместе с теми, кого не видно. Три башни, стены, Корпус и поварня, где не спит госпожа Руввен. Всё, что тут стоит, стоит по-настоящему, и вода это показывает. Ей всё равно, что написано в бумаге у Совета. Она бумагу не читает.
— А вы?
— А про меня отец говорил ещё одно. Дейны в воде не отражаются. Он проверял, и его отец проверял. И я проверил в семь лет: стоял на берегу и глядел, пока он не увёл. Меня там не было.
— Почему?
— Потому что Дейны приходили сюда за тем же, за чем Совет. Брать. Четыре поколения мой дом брал здесь таких, как вы, и передавал дальше, и ни один не спросил, куда. Я был пятый. Вода это знала раньше, чем я.
— А сейчас? — спросила она. — Мы в ней есть?
— Есть. — Он сказал это сразу, без всякой паузы. — Я пришёл сюда не за кем-то. Я пришёл с кем-то. Первый в моём доме. Отец бы не поверил.
— Это не ответ. Это вы так думаете.
— Это ответ. — Он глядел на воду. Башня в ней стояла далеко, на самой глубине, и верха у башни было не разобрать: темно. — Днём посмотрим. Я хочу посмотреть. С семи лет не смотрел.
Она отложила это. Не на дно, куда складывала всё, что не для чужих глаз, а поближе: на день. Дно у неё было вместительное, а день короткий, и то, что лежит на день, обычно успевает.
Внизу, за стеной, серые дошли до конца круга и повернули обратно. Кучер у второго костра проснулся, подбросил дров и заснул снова. Архе не двинулся. Совет спал при огне, и его не было в воде, и он не знал об этом и не узнал бы никогда, потому что в воду он не смотрел: он смотрел в лист.
Она спросила не сразу.
Сперва она вспомнила все разы: спрашивать наугад она не умела. Один раз он сказал это над коробом, в первую её осень, шёпотом, и заготовки у него тогда не было. Один раз в чулане, когда по галерее бежала стража, и он закрыл этим словом всё разом, как захлопывают дверь. Один раз он сказал его с именем, и имя у него тогда вышло тёплым, она помнила это лучше, чем само слово. И один раз она сказала его ему сама, его же словом, одолженным, и вернула в лучшем виде, чем брала, а это уже четыре.
Четыре раза за три года между ними стояло одно слово, и она ни разу не спросила, что за ним. Она вообще не спрашивала. Спрашивают те, кому ответ по карману, а она всегда считала, что ей не по карману.
Ну и всё. Сегодня я, между прочим, отправила призрака спать. Сегодня можно.
— Вы три раза говорили мне «не сейчас», — сказала Айра. Воде: в лицо такое не спрашивают, а воде можно. — Один раз я вам. Вашим словом, я его одолжила. Четыре. Я ни разу не спросила, чему не сейчас. — Она повернулась. — Спрашиваю.
Он помолчал, и это было не то молчание, в котором ищут слова, сложенные заранее. Она видела: сложенных не было. Он стоял с тем же лицом, что у поленницы, когда говорил «я скажу, что думаю», и думал не о том, что сказать, а о том, как сказать это словами. Слов у него, по его же признанию, было немного.
— Я знал, кто за вами приедет, — сказал Ивар. — С первого дня. И я знал, кто я. Я сам был из тех, кто приезжает. Три года до этого места я ездил за такими, как вы, и привозил их. Потом я стал их выводить, и это ничего не меняло: я по-прежнему был тот, кто решает. Увезти. Не увезти. Вывести. Оставить. Это одно и то же, адептка Сол. И то и другое решал я.
— Я знаю.
— Я не хотел, чтобы вы были со мной, пока я был для вас тем, кто может вас увезти. Или не увезти. Пока всё, что между нами, шло через мою руку, и вы это знали, и я это знал. Я говорил «не сейчас» этому. Не вам. — Он посмотрел на неё, впервые за весь разговор. — Вам я не говорил «не сейчас» ни разу.
Айра стояла, засунув руки в рукава, и слушала, как это в ней ложится. Ложилось оно медленно и на своё место: монета, которую она считала чужой, оказалась её.
Он ждал, пока мы станем вровень. Три года. Я бы столько не ждала. Я бы украла.
— А теперь? — спросила она.
— Теперь я не решаю. Вы сами сказали: до ворот идёте со мной, и это не обсуждается. Я спросил, вы ответили. Мы решили вдвоём. — Он сказал это без нажима. — Решать вдвоём не значит увезти. И не значит не увезти. Это другое. Этому я говорил «не сейчас».
— И?
— Сейчас.
Слово он сказал не воде, а ей. И ничего не прибавил: слово было одно и целое. Если дают целиком, по частям не берут.
Ей полагалось бы сейчас что-нибудь сказать, колкость, что угодно, и она подождала, привычно, и ничего не пришло. Она не стала искать. Раньше искала всегда, а сегодня не стала, и ничего от этого не случилось. Мороз, между прочим, тоже не случился: он стоял, где стоял, а до неё не доходил.
— Тогда и я скажу, — сказала Айра. — Третье правило. Я его тогда не сказала. У печки, за миской. Вы спросили какое, я сказала: не скажу.
— Я помню.
— Где ждут. Вот третье. Первое где кормят, второе где не берут, третье где ждут. Я его в тот вечер придумала. Про вас. — Она перевела дыхание: воздух наверху шёл мимо, и его надо было ловить. — Ты ждал. Я это правило носила при себе и никому не говорила, а ты его выполнял и не знал, что оно есть.
— Я подождал, — сказал Ивар.
И потом, тихо, одним словом, потому что других у него не было:
— Айра.
Она услышала своё имя. Не то, что на бирке, не то, что в списке Отта, не то, что выкликают у стоек. Своё. За три года улицы его не говорил никто. Здесь его говорили считаные разы, и все она помнила наперечёт, и ни один не звучал так, будто её зовут. Сейчас звали её.
— Ивар, — сказала она.
Вслух она не говорила его всю зиму, только пробовала про себя у поленницы, и оно ложилось легко. Теперь оно было сказано, и его услышали, и назад его было не взять. Она и не собиралась.
Он не стал ждать. Он ждал всё, что можно было ждать, а тут не стал: поцеловал её сам, на башне, где их снизу не видел никто.
Мир выключили. Как тогда, над коробом, в первую осень: смолк весь звон, который был всегда, и стало тихо. Только теперь она знала, что это, и не искала, где включается обратно.
Снизу этого не видел никто. Она проверила это ещё на лестнице, по привычке: с площадки видно всё, а площадку не видно ниоткуда. Никто не смотрит вверх на башню, куда никто не ходит. Выходов у площадки было два, лестница и небо, и оба сейчас были ни к чему.
Сколько им стоять на башне, решал мороз, и решал он честно.
Стоять на башне зимой без плаща можно долго, если стоять вдвоём, и всё-таки не до утра. Айра поняла это по рукам: пальцы в рукавах перестали быть пальцами и стали чем-то, что в рукавах лежит. Он понял по ней. Он всегда понимал по ней, это она знала ещё с осени, и сегодня не притворялась, что нет.
