И стал диктовать. А вечером, при ужине, отвязавшись от настырного Прохора, в узком кругу стал делиться, что Александр рвется освобождать уже не Россию, а всю Европу, готовится проливать русскую кровь во имя интересов Англии с Пруссией.
— Помилуй бог, батеньки, — обращался он к Резвому, Ивану Ильичу и Кайсарову, в то время как мы с Голицыным корпели над бумагами. — Считаю не только ненужным, но и неосмотрительным усиливать немцев. Они клянутся в дружбе, а за пазухой прячут ножи. Такие, хм… друзья воистину могут оказаться врагами. Доколе пруссак и британец дружбой нас жалуют, государь будет им потакать.
Рапорт получился неутешительным. По моим данным, когда главная армия выходила из Тарутина, в ней насчитывалось девяносто семь тысяч штыков и шестьсот двадцать орудий. Я добавлял в этот реестр и свои минометы с дальнобойными гаубицами, плюс установки для шумовых петард, плюс прожекторы, плюс другие разработки для артиллерии. К Вильне же пришло лишь двадцать семь тысяч уцелевших в сражениях солдат при двухстах орудиях, причем половина моих минометов были разбомблены Мюратом на Березине. Двенадцать тысяч солдат были убиты во время преследования французов, а сорок восемь тысяч заболевших по дороге остались лечиться в госпиталях. Такова была моя статистика.
Враг уже изгнан из России, но потери-то теперь не вернешь. Многие сыны Отечества отдали свои жизни за такую сомнительную «дружбу» государя с союзниками. В журнале военных действий Михаил Илларионович писал:
«Следы неприятеля остались видимыми только по костям их, усеянным по полям, начав от Москвы и до границ Отечества русского. Всем ведомо, каково было солдату в марше, сече, виктории. Потому прошу Ваше величество не доверяться прусским и аглицким дипломатам, буде они хоть дружбы просить».
В реальной истории император Александр должен был приехать в Вильну 22 декабря, а в этом моем измерении он прибыл с визитом уже в первых числах ноября. В монастырях и госпиталях трупы французов валялись грудами. Не было ни одного дома, где бы не лежали раненые или больные, побывавшие в битвах. А все вышло как на празднике или театральном балу. Улицы Вильны, по которым должен был следовать к генерал-губернаторскому дворцу Александр, были с иллюминацией, а дворец сиял огнями, словно в город входил сам победитель.
Я благоразумно скрывался за спиной хозяина. В парадном мундире, с лентой через плечо, он встретил императора у дворца, рапортовал ему о том, что 2 ноября (по моему календарю) остатки главной французской армии перешли за Неман. Из трехсот восьмидесяти тысяч, вошедших в пределы России с многочисленной артиллерией, едва осталось пятнадцать тысяч без единого орудия. Второй адъютант Граббе вручил императору строевой рапорт. Это было мерой моей безопасности, как рассчитал по минутам Иван Ильич. Голицын был еще юным, чтобы подавать государю бумаги, а мне не хотелось попадаться на глаза его свите, потому и вручил рапорт адъютант от штаба фельдмаршала.
Государь на белоснежном коне прошествовал по фронту выстроенного почетного караула. Роты лейб-гвардии Семеновского полка гаркнули: «Да храни государя с отечеством!» и, закрыв рты, проводили того отданием чести. Вместе с Кутузовым Александр направился во дворец, расточая комплименты направо налево, так как все знали, что притворяться императору было легко.
— О вашей доблести будут помнить наши потомки, дорогой граф. Жалую вам орден Святого Георгия первой степени!
Михаил Илларионович только почтительно поклонился без всяких там китайских церемоний. Улыбаясь генералам и виленской знати, Александр прошел в кабинет, где его ожидали уже лакеи, сановники и обер-гофмаршал Толстой. Голицын украдкой толкнул меня в бок:
— Высматриваешь Аракчеева?
— Вроде не виден, — шепнул я.
— Скажешь тоже, Григорий Николаич, будет тебе фаворит прилюдно сопровождать царя, когда тут такие морозы. Сидит себе в граде Петровом, дает балы графиням.
Я толкнул в бок ответно. Мы давно с ним были на «ты».
— Тихо, Саша. Аракчеева-то может и нет, зато есть его глаза с ушами.
Тем временем церемония продолжалась.
— Ваше величество, ваш обет исполнен, — заявил при всех старый полководец. — На русской земле не осталось ни одного неприятеля. Теперь от вашего величества зависит исполнение второй части обета.
— Какой части? — неприятно поднял брови заносчивый царь.
— Прекратить брань.
Александр, конечно, предвидел, что Кутузов заговорит об этом, и ответил заранее приготовленной фразой. Как по мне, то в ней сквозь льстивое признание заслуг проглядывало непреклонное намерение царя продолжать дальше эту ненужную для России войну:
— Граф Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, вы спасли не только Россию, вы спасли Европу!
Фельдмаршал понял, что государь будет стоять на своем. Поклонился и ушел в зал, где все ожидали, выйдет к ним император или нет. Украдкой, чтобы никто из сановников не заметил, я проскользнул за хозяином. Не прошло и минуты, как дверь кабинета отворилась, вышел обер-гофмаршал Толстой, неся на серебряном блюде орден Георгия первой степени. Толстой подошел к Кутузову, говорящему с князем Волконским, и величаво протянул Михаилу Илларионовичу блюдо:
— Его императорское величество жалует вам, князь, орден Георгия Победоносца первой степени.
Из-за спин офицеров мне было слышно, как обер-гофмаршал подчеркнул слово «Победоносца». Михаил Илларионович с поклоном взял дрожащей рукой орден, олицетворяющий победу России. Все окружили его, наперебой поздравляя с высокой наградой. Он машинально благодарил, но плохо слушал эти излияния, очевидно думая о своем:
«Да, русский народ отстоял Отечество и избавил Европу от тирана! Спасенная Европа постарается поскорее забыть об этом подвиге России. Но наши потомки забыть не должны!..»
— Виват графу Кутузову!
— Виват Победоносцу первой степени! — грянули хором офицеры, и громче всех кричал князь Волконский.
— Да здравствует император! — откликнулось слабое эхо устами кого-то из льстецов государя.
— Воля божия России!
Глава 22
А покидали мы Вильно уже под конец ноября, пробыв не слишком долго, так как Михаил Илларионович всеми путями хотел избежать новых встреч с Александром. Мороз еще не стянул дороги намертво, но грязь уже схватывалась ледяной коркой, и обозы тряслись, ломая колеса, а кони падали прямо на рытвинах. В реальной истории здесь ступали бы сапоги остатков французов, но теперь по нашим следам уходила сама война. На выезде из города нашу процессию сопровождал глухой звон колоколов. В монастырских дворах еще лежали груды брошенных шинелей, оружия, грязных бинтов, за стенами хрипели раненые, и запах гари с трупным духом не отпускал нас до самой заставы. Постаревший хозяин сидел в карете, мерзнувший и усталый, лишь изредка приподнимал занавеску, окидывая взором мелькающих мимо людей. Неугомонный Прохор, такой же постаревший как и сам барин, по-прежнему совал тому под ноги то тулуп, то грелку с углями, пытаясь согреть. Внутри кареты нас ехало четверо. Иван Ильич и я сидели напротив.
— Извольте, вашсятество, — бурчал под нос Прохор, — ножки окутать, благослови вас господи…
И совал валенки, от которых тот морщился.
— Вот суну в рыло тебе, Прошенька, тогда и отстанешь. Не приобвык я еще, стало быть, в валенках хаживать, а то солдаты засмеют. Будут сказывать: гляьте-кось, а наш-то фельдмаршал в таких же обувках, как у мого соседа в деревне…
Так и ехали. До Ковно путь оказался тяжелым. Снег то валил хлопьями, то превращался в дождь, сбивая с ритма. Впереди ехали казаки, разгоняя встречные обозы с крестьянами. Те везли домой трофеи, всякие французские ружья, сапоги, даже целые бочки с порохом, найденные в покинутых лагерях.
На ночевку становились в заброшенных селениях, в избах без крыш, с закопченными печами, где от тепла оставались только угасшие на морозе угли. Павел Андреевич Резвой, Кайсаров, штабной адъютант Граббе и юный Саша Голицын ехали в соседней карете. За ней следовали две коляски с обслугой, а замыкали процессию конногвардейцы Давыдова. Караульный отряд грелся у костров, никто не пел, только курили трубки и слушали, как трещат сучья.
