Тот отвернулся. Грянули запоздалые фанфары. Фельдмаршала принялись поздравлять с Георгием первой степени, с викторий, с благополучным возвращением в родные пенаты. Вот только родные они были, эти пенаты? — вспомнился мне тоскливый взгляд хозяина, когда он покидал войска. Позднее, уже в частных беседах, я слышал, что Аракчеев почти не выходит из дворца, сделав исключение только для победителя Наполеона. Сам же за спиной науськивал государя в депешах о слабости Кутузова, о том, что войско изнуренно, а Россия нуждается в «новом дыхании». Говорили также, что Платон Зубов, не довольствуясь своей тенью, вновь поднимает голову, шепчась в кулуарах с придворными дамами и старыми знакомыми.
Покинув негостеприимный дворец, мы вернулись в усадьбу хозяина, где его с радостью встретила Екатерина Ильинична и все домочадцы. Потом настали серые будние дни. В одну из ночей Голицын разбудил меня:
— Письмо от Матвея Иваныча. Платов пишет о новых донесениях из Европы, будто в Вене замечены чертежи наших орудий. Кто-то упорно их переправляет.
Я сразу подумал о Люции и тех двух незнакомцах в меховых шубах из Вены. Но называть имя вслух не решился.
А между тем, с первого же дня стало заметно, что вокруг государя в Петербурге образовался плотный круг, в который Кутузова пускали нехотя, а меня и вовсе старались не замечать. И в центре того круга стоял все тот же сухой, худой Аракчеев, с лицом недовольного властелина. Он считал своим долгом напоминать всем, что война еще не окончена и что заслуги полководца Голенищева-Кутузова слегка преувеличены.
— Победы графа, — говорил он в узком собрании министров, — суть плод случайностей. Не он, а мороз и голод сокрушили Бонапарта.
Эти слова доходили до нас. Хозяин лишь усмехался:
— Что ж, пусть мороз получит орден Андрея Первозванного, а голод, к примеру, табакерку с алмазом.
Однако шутки мало чем помогали. В Зимнем дворце все чаще задерживался постаревший, но не утративший ни амбиций, ни коварства Зубов. Еще недавно опальный граф появлялся под руку с придворными красавицами, шептал что-то в уголках залов, умел распустить слухи яда, а эти пересуды грозили ударить по самому больному месту. По доверию государя.
Тем временем я заметил странную деталь, что в гостиных у Зубова все чаще мелькали австрийские дипломаты. И хотя официально речь шла о брачных делах и бальных удовольствиях, я слишком хорошо знал, где проходят невидимые нити, ведущие к моим чертежам.
Голицын, как всегда знающий все на свете, шепнул мне после одного вечера у Салтыкова:
— Слыхал? Аракчеев собирается учредить «военный совет», где старика нашего оставят лишь в роли почетного председателя. Все решать будут молодые да угодные фавориту.
— А государь? — спросил я.
— Государь-то еще в Вильно. Вроде бы слушает. Но кого? Не нашего же хозяина, а своего любимца.
Михаил Илларионович в это время делал вид, что все идет своим чередом, хотя чувствовал опасность не хуже нас. И когда в один из вечеров, откинувшись в кресле, он тихо сказал мне:
— Войну за Россию мы выиграли. Теперь начнется война за Россию при дворе… — мне стало холодно, словно я снова стоял на ветреных валунах под Смоленском. Хотелось возразить, но слова застряли в горле. Старик говорил негромко, почти устало, и в этом спокойствии чувствовалось куда больше силы, чем в громких речах его противников.
— Не Бонапартий нам страшен теперь, Гришенька. Страшны Аракчеев с его железом да Зубов с его шепотом. Они рвутся управлять так жадно, как тот запечный таракан рвался к России.
Я молчал, ощущая в полумраке черты хозяина, и только зрячий глаз блестел в отблесках огня.
— Вы думаете все, я стар и глух, мил-соколики? — спросил он Ивана Ильича и Резвого, сидящих у камина. — Нет, слышу каждую сплетню, каждое слово против меня. Но знаете, что худше всего? Государь сомневается. И не потому, что я ошибался на поле брани. А потому, как ему все времечко нашептывают: Кутузов популярен, Кутузов нужен народу, Кутузов с Россией.
Сказать по чести, это была правдой. Люди на улицах крестились, узнавая его карету, купцы кланялись в землю. Он стал символом той эпохи, куда я попал в тело Довлатова. А символов всегда боятся сильнее, чем каких-то врагов. Все просто, как максима Декарта, отметил я про себя.
— Потому, — добавил он, — у нас толечка все еще впереди, батеньки мои.
Откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и задремал. Мы тихо покинули зал, оставив бурчащего Прохора греть таз с горячей водой.
— Все совесчания да переховоры, чума им на голову. А когда ножки-то парить изволят?
…На следующий день залы Зимнего сияли так, как будто война и бедствия были лишь дурным сном. Хрустальные люстры слепили глаза, оркестр выводил менуэт за мазуркой, дамы щеголяли в платьях цвета морской пены и розового жемчуга. Все казалось торжеством мира, хотя сразу чувствовалось в этом блеске что-то фальшивое. Когда я вошел в числе других офицеров, внимание гостей скользнуло по мне, будто по случайному гостю. Откуда, мол, такой франтоватый щеголь? Хотя, как по мне, мой мундир был не таким уж и броским, как у прочих офицеров, да и походка выдавала привычку к полевым дорогам. Но вдруг из толпы выступила Люция. Тонкая, изящная, в серебристом платье, она буквально проплыла на крыльях любви, и прежде чем я успел поклониться, прошептала:
— Господи, как же я ждала! — голос дрогнул. — Я знала, что ты вернешься. Верила, даже когда все говорили о погибших под Смоленском, но ведь ты писал письма.
Я почувствовал, как сердце толкнулось в груди. Бал, музыка, свет, все мигом исчезло. Остались только мы двое, и ее глаза, полные радости.
— Люция… — прошептал я как идиот, и не нашел больше слов. Так всегда бывает, когда ты можешь громить врага, зато не в состоянии что-либо ответить женскому полу, черт побери.
— Я должна сказать, — продолжала она шепотом, коснувшись рукой груди, — все это время я… я не только гордилась тобой. Я… — она запнулась, дрогнув улыбкой, — я… люблю тебя, Гриша.
Пауза. Немая сцена. Глупый взгляд в пустоту.
А вот тут стоп! Вот тут я взлетел в небеса. Точнее, не я сам, а тот Григорий Довлатов, в теле которого я находился. Но разница-то какая, если посудить, черт возьми? Потому и ответил хриплым от дрожания голосом:
— Нет, Люция, это я люблю! Люблю больше жизни, всем сердцем, всей душой, и если ангелы на небесах сейчас видят нас, то знай…
…Излияния с внезапно пробудившимся фонтаном моего красноречия продолжались бы и дальше, но тут нас прервали самым бесцеремонным образом.
— А-а, любезный поручик Довлатов! Давненько мы с вами не виделись…
В круге танцующих, на полшага в стороне от молодых офицеров и жеманящихся дам, стоял Зубов. Все тот же, постаревший, с лицом человека, привыкшего к власти, к падению, и снова к власти. Его глаза скользнули по залу, потом задержались на мне. Улыбка стала кривой, в ней читалось: «Я помню, я знаю, а как же? Ведь мы еще встретимся, господин тайный инженер…»
Наклонился к кому-то из дипломатов, прятавшихся в тени колонн, и шепнул что-то на ухо. Музыка звенела, кружились пары, Люция крепче сжала руку, разделяя тревогу со мной.
— Не смей отдаляться, — шепнула она. — Граф Платон неспроста тебя выискал. Будь со мной, и давай потанцуем… любимый.
Глава 23
Я послушно обнял ее за талию, мы закружились в медленном вальсе, мне показалось, что я вовсе не в Петербурге, а где-то в ином мире, где нет ни войны, ни интриг, ни Зубова с его змеиной ухмылкой.
— Похоже, он выжидает, — прошептал я, не отрываясь от ее глаз, но все же краем зрения следя за графом. — Смотри, он не просто любуется балом, он что-то высчитывает.
— Я это почувствовала еще до твоего прихода. Он никогда не бывает там, где ему нечего ловить. Видишь того седого дипломата у колонны? Австриец. С ним он говорил.
