Ах вот оно что! Вот те раз, товарищ Довлатов, бывший мастер-станочник. Теперь все стало на свои места. Австрийцы! Те самые, что уже получили чертежи из предательских рук. Значит, он не просто ищет встречи с ними, он уже ткет паутину прямо здесь, во дворце, считай, под самым носом государя. Впрочем, чему удивляться? Все нити хитроумной политики идут как раз из Зимнего, а потом уже опутывают половину Европы.
Я усмехнулся уголком губ, хотя внутри закипало:
— Прекрасно. Значит, сегодня у нас танцы не только на паркете.
— Гриша, — ее голос дрожал, — если он подойдет, отвечай осторожно. Ты не должен выдать ни тени своей работы. И помни слова…
Я едва заметно кивнул:
— «Ветер всегда дует с запада». Я помню пароль твоих друзей еще с того первого бала, когда впервые увидел тебя. Господи, — прижал к себе ее руки, — сколько уже времени прошло, сколько всего случилось за время нашей первой встречи. Война, интриги, походы, мои чертежи… И только теперь мы, наконец, признались друг другу в любви.
Люция улыбнулась, склонив голову мне на грудь, и еще кружились в танце, когда Зубов двинулся в нашу сторону, рассекая толпу словно клин.
— Сейчас начнется, — пробормотал я, и в груди запеклось предчувствие, как бы этот разговор не стал последним для адъютанта Довлатова.
Зубов приблизился неторопливо, разглядывая картины на стенах, слегка поклонился Люции, обнажил зубы в нахальной ухмылке.
— Сударыня, вы сегодня затмили всех, — произнес громко, так, чтобы слышали ближайшие танцующие пары. — Петербург еще не видел такого сияния.
Люция кивнула, едва коснувшись веером его руки, и тут же повернулась ко мне, как бы подчеркивая, что принадлежит только мне.
Тот слегка прищурился, отмечая сей жест в свой тайный реестр. Поклонился в ответ. Перевел хищный взгляд на меня.
— Что ж вы, господин поручик, не жалуете нас своим обществом? О вас судачат и в кулуарах, и в штабах. Сказывают, человек вы незаурядный… любите порой забираться туда, куда простому офицеру путь заказан.
— Слухи, ваше сиятельство, — ответил я нарочито спокойно, — любят преувеличивать. Особенно на балах.
— Ах, да, — глаза его блеснули, — но ведь «ветер, как известно, всегда дует с запада». Не правда ли?
Я едва успел заметить, как пальцы Люции сжались у меня на руке. Вот и проверка, черт побери! Секунда тишины показалась вечностью. Я заставил себя улыбнуться так же беззаботно, как улыбнулся бы офицер, не ведающий о тайных паролях.
— Ветер, граф? — сказал я, чуть наклонившись к нему. — На то и ветер, чтобы менять свое направление. Сегодня он западный, а завтра может быть южным. Офицеру, знаете ли, важно держать ноги на земле, а не гоняться за сквозняками.
Люция выдохнула, словно только что вынырнула из-под воды. Зубов улыбнулся шире, чуть поклонился и, будто невзначай, бросил на прощание:
— Ах, поручик… беречься вам следует. Петербург нынче полон сквозняков.
И растворился в толпе, оставив после себя не запах духов, а ощущение непонятной тревоги.
Мы еще покружились немного в танце, но музыка ушла куда-то на задний план. Я чувствовал, как Люция дышит неровно, стараясь сохранить улыбку для чужих глаз.
— Ты ответил верно, — тихо произнесла она, — но он уловил. Он всегда улавливает, Гриша. Не думай, что его слова были пустой игрой. Зубов не играет, он берет в долг… и потом взыскивает.
— Чёрт побери, я тоже это понял, — скривился я, стараясь не показывать страха. — Его язык весь в крючках. Но знаешь, Люция… пусть попробует зацепить. Я ведь не мальчишка, чтобы верить каждой скрытой угрозе.
Она прижалась, позволив партнерам вокруг видеть только счастливую пару.
— А если сеть брошена, ее можно разрезать, — попытался я отшутиться. — Но откуда, прости, он узнал пароль твоих друзей за границей?
— Вот это и странно. Если узнал граф, — вздохнула она, — значит, узнает и Аракчеев.
Танец кончился. Мы замерли среди других пар.
— Тогда слушай, моя милая. Если он снова подойдет, я постараюсь сыграть свою роль, а ты будешь рядом. Ни шагу в сторону, хорошо?
— Да, — кивнула она. На губах мелькнула улыбка, но в глазах дрогнули слезы.
В зале тем временем тень графа мелькнула еще раз. Он скользнул к анфиладе, где шли разговоры дипломатического круга. Значит, первый ход от него в мою сторону был сделан.Там, куда вели зеркальные двери, гул бала уже звучал приглушенно. Я, сделав вид, что веду Люцию к группе разукрашенных дам, а сам искал глазами, где же появится новый посланник судьбы. Интуиция в эту минуту не подвела, я не ошибся. Ко мне скользнул невысокий человек в темном фраке, с неизменной ленточкой на груди. В лице ни выражения, ни живой мысли, ну точно как робот из фантастических романов моего времени. Подойдя, едва заметно склонился:
— Господин поручик… Его Сиятельство желает побеседовать позднее, без шума. Вопрос касается науки, а не военного дела.
Ну что, товарищ адъютант девятнадцатого века, черт побери? Вот она! Вот та самая нить, что тянется от Зубова. Тогда теперь уж точно мне нет дороги назад, пока не расплету весь клубок. В случае опасности и Давыдов и Платов и Иван Ильич помогут. Люция, державшая за руку, уловила ход моих мыслей:
— Сегодня?
— Сегодня, сударыня, — дипломат позволил себе вежливый поклон, после чего исчез в толпе.
Я глубоко выдохнул.
— Видишь, Люция? Шаг за шагом. Он втянет меня в эту паутину, и выхода может не быть.
Она прижала руку к моей щеке и, не заботясь о взглядах, шепнула:
— Клянусь, я не отпущу тебя одного.
Когда бал закончился, мы вышли из дворца в морозный вечер. Кареты уносили гостей по пустынным улицам, и только там, в темноте под хрустом снега, мы остановились. Она смотрела прямо в глаза с доверием, нежностью, любовью, отчаянием. Миг перелома в душе между мной и Довлатовым настал. Сердце стучало, как в бою, и впервые за долгое время нашего знакомства я одарил ее долгим крепким поцелуем любви.
И…
Стоп!
Тень другой жизни ударила в грудь. Той самой жизни, что осталась за чертой времени. Там у меня была жена, там смеялась дочь, когда я после работы приносил ей гостинцы. Они ведь живые, там, где-то, в моем мире двадцатого века. Теперь что? А ничего, товарищ поручик, попаданец в девятнадцатый век. Теперь ты переступил ту границу, что сохраняла душевную связь с милыми тебе людьми твоего времени. Я вдруг ощутил себя предателем. Отныне я стоял на грани между двух женщин, между двух судеб, и Зубов с его дипломатами становился лишь началом той бури, что обрушится на меня позже.
Такие вот дела, Григорий Николаевич, он же поручик, он же адъютант, он же бывший мастер-станочник одного из ведущих заводов двадцатого века…
* * *
Тайная встреча была назначена на ту же ночь. Как не противилась Люция оставлять меня одного, я не позволил ей находиться возле себя в минуту опасности. Карета отвезла ее к дому и, задержавшись у ворот, я все же решился на прощание еще раз коснуться ее губ. Она смотрела с таким доверием, что во мне боролось сразу два человека: того, кто готов отдать ей сердце адъютанта Довлатова, и того, кто все-таки помнил, что в другом мире у него жена с прелестным ребенком.
А когда остался один, снег сыпал гуще, пряча улицы в белом молчании. Шаги хрустели на мостовой, пока я шел к месту встречи, которая была назначена в особняке близ Английской набережной. Там обычно днем заседали скучающие дипломаты, хотя по ночам дом казался пустынным. Войдя в темный подъезд, я толкнул дверь. Внутри пахло воском. Встретил тот самый невысокий человек во фраке, что был на балу.
— Прошу вас, поручик, — провел меня по узкому коридору в комнату, где горело много свечей.
За столом сидел тот седой австрийский дипломат, которого я приметил в зале. С правого боку неизвестный мужчина в черном камзоле, с лицом остроконечным, а слева сам Платон Зубов, устроившийся в кресле так, будто это был его дом.
