— От донского атамана Платова, вашему благородию, — отчеканил он и, не дожидаясь ответа, повернулся на каблуках.
Глава 24
Я разорвал сургуч. Строчки, выведенные резким, нетерпеливым почерком, прыгнули в глаза.
'Григорий Николаич, сей вестью спешу уведомить, что сведения, добытые моими казаками, подтверждают, што австрийцы не только чертежами русской артиллерии завладели, но и мастеров наших втайне к себе переманивают. Будто бы строят новые заводы под Веной, и в том замешаны люди весьма высокие, докуда следы ведут к Австрии, но и к нашим вельможам, што при дворе. Есть сведения, граф Зубов в том замешан. Сие должно держать в секрете, ибо ежели в столице об этом пронюхают раньше времени, то сам государь взбесится, а мы все окажемся под плетями. Жду твоего ответа. Ивану Ильичу, Резвому, Кайсарову и князю Сашке Голицыну мой поклон передай. Михайле Ларионычу отпишусь отдельно.
Платов'.
— Что там? — спросил Иван Ильич, еще не успевший переодеться в домашнее. Пробежав глазами депешу, присвистнул. — Вот тебе и бал, вот тебе и дипломаты секретной ложи масонской. Они не просто вербуют, они уже работают с твоими штуковинами.
— Так Зубов это прямо и сказал за столом.
— Обронил невзначай, что твои чертежи уже разложили по полочкам?
— Именно так и сказал.
— Хм… теперь вот задача, а стоит ли нам говорить об этом старику? Делов-то у него не то, что у Прохора с его тазом воды. Тут сейчас вся Европа в кармане фельдмаршала.
Решили пока отложить, не посвящать хозяина в предательские планы Зубова. Иван Ильич, закусив губу, решился сам разоблачить тайного масонского агента, каким теперь предстал перед нами граф в своем двуликом обличии.
Спустя час, Иван Ильич ушел нанести визит кому-то из своих друзей, а я, не ложась спать, стал перебирать свои дневники. Вот, что там было на этот момент моего альтернативного витка зимы 1813 года…
* * *
В эти первые месяцы наступившего года на Михаила Илларионовича, как на полководца, никто из неприятелей не осмеливался нападать. Война вроде бы ушла куда-то в кулуары европейской политики, отдаваясь отголосками и в Зимнем дворце. Там были французы, немцы, австрийцы, а здесь промышляли политикой всякие зубовы и аракчеевы. Однако приказы моего хозяина исполнялись по всей России самым ревностным образом. В середине ноября прошлого года, когда он направлялся от Березины к Вильно, у него после битв оставалось всего 48 тысяч штыков, но уже к началу февраля 1813 года его армия составляла больше 140 тысяч. Он получил еще и согласие царя на формирование резервов численностью в 180 тысяч человек, в то время, как король Фридрих-Вильгельм трусил и в смятении не знал, Наполеона ли выбрать союзником, или остаться с Александром, боясь равноценно обоих. Но тут снова во всем блеске выступил на сцену Кутузов-дипломат.
— Буде надобно, пошлю к Берлину Витгенштейна с нашим-то войском.
Фридрих-Вильгельм понял намек, покорившись победителю Бонапарта. Первые месяцы зимы немцы уже приходили в себя после долгого оцепенения под гнетом французов, и в январе (по моему календарю, бегущему вперед официальной истории) Фридрих-Вильгельм, наконец, подписал союзный договор с Александром. Правда, он тотчас поспешил обмануть Кутузова и вместо 80 тысяч прусских солдат дал всего 55 тысяч. А Наполеон в это время сформировывал армию в 200 тысяч наемников Польши, Италии, Австрии и тех же пруссаков, только тайно. Он снова имел перед собой давнего противника, победившего его при Бородино и Березине, а потом еще гнавшего до самого Немана. Только теперь русский гений был стар, почти не ходил, передвигаясь только в коляске. По моим записям выходило, что во время его болезни в конце января и в течение всего февраля государю, принявшему на себя управление армией, удалось все-таки осуществить некоторые меры в войсках. Однако они не принесли никаких изменений.
Таковы были записи в моем дневнике.
А Михаил Илларионович между тем, хмурый и молчаливый, глядел на карту, словно на врага. Его коляску подкатывали к длинному столу, усыпанному донесениями, и он тяжело переводил дыхание, но стоило заговорить о делах, сразу оживал.
— Армии надобно не только числом, но и сердцем, — сказал он мне после обеда, проведенного в обществе княгини Волконской. — Сердцем, Григорий Николаич, понимаешь ли? Пруссак, австриец, саксонец, все они за золото воюют, а наш мужик толечка за Россию. Потому как и победа будет за нами.
Теперь годы брали свое. Хозяин больше слушал, чем говорил, больше полагался на нас, его людей, чем сам брался решать. В этой тихой передаче власти и скрывалась опасность, так как слишком многие желали воспользоваться его недугом, подсовывая решения на подпись. Я не раз на приемах ловил на себе холодные, настороженные взгляды Аракчеева, будто он уже что-то знал о моем посещении Зубова, а тот, наоборот, не скрывал усмешки. И пока они крутили свои интриги, пока вели дипломатические баталии, за границей Наполеон вновь бросил взгляд на восток. Весть пришла сперва от казаков Давыдова. На Висле замечены новые части, маршируют французы с польскими легионами, гремят барабаны. А через неделю подтвердилось и из Берлина, что император французов сам собирается в поход, не желая примириться с потерей России. Вечером, перебирая бумаги, я остановился на одном листке из моих заметок. Строчка, написанная мною когда-то почти машинально, вдруг обрела новое звучание:
«Если Наполеон пойдет так скоро, то Москва снова окажется в опасности».
Прочитал ее дважды, словно не я писал, а чья-то чужая рука выводила, когда в дверь резко постучали.
— Вашбродие, извольте принять, — раздался голос старого Прохора, прячущего за спиной медный таз. — Из Берлину значит-ца гонец, срочно к вам просят пустить.
Гонец ввалился в комнату в грязных сапогах, видно не один день скакал, не жалея ни коня, ни себя. Поклонился, протягивая сверток, обтянутый промокшей от снега кожей.
— Из Берлина… государевой службе, — выдохнул, хватая ртом воздух.
— Щас чайком напоим, — засуетился юный Голицын. — Отдохните, любезный, присядьте вот сюда. Прохор, самовар гостю, быстренько!
Я сорвал тесемки.
«Пруссия клялась верности, но король тайно дозволил французам проход через свои земли. В Силезии сосредоточено до 60 тысяч. Польша вооружается. Французы близ Кракова, говорят, сам Наполеон уже там. Союз под угрозой. Берегитесь».
Я поднял глаза, когда Иван Ильич как раз входил в зал, отряхиваясь от снега. Пробежал глазами листок, губы скривились.
— Ну, вот и дождались, братцы. Посему будут менять присягу на страх? А ихний Фридрих-Вильгельм тот еще лис, с одной стороны улыбается, а с другой ворота настежь врагу держит.
— Будем докладывать хозяину? — спросил Кайсаров, сидевший за столом с моими схемами.
Иван Ильич решил пока переждать. Я был согласен, так как Михаил Илларионович последние недели чувствовал себя все хуже и хуже. Тишина в комнате натянулась, как струна. Даже Голицын, обычно веселый, и тот не проронил ни слова, пока за окнами метель бросала снежные хлопья.
На следующий день больной хозяин сидел в коляске моей разработки, укрытый пледом.
— Вот и настал час… — пробормотал сильно постаревший фельдмаршал, очевидно уже знавший новости. — Ну что же, паны-германцы, ежели вы снова к французу в подолы, тогда и вам на орехи достанется.
Сделал знак, писари поспешили за свечами, картами, чернилами.
— Отписать государю немедля! И Платову, чтоб в тылу огонь развел, докуда француз не проснулся. А Витгенштейну идти к Берлину, пусть знает король, что русская сабля не тупее его прусских штыков.
На пороге показалась Люция, закутанная в темный плащ, тайком сделав знак подойти. Пока Кайсаров диктовал послание государю и Платову от имени хозяина, а Голицын отпаивал чаем гонца, Люция шепнула:
— Завтра встретимся в Летнем саду, внутри павильона.
