— Не верьте! — сипел он. — Он не даст нам времени как в прежних баталиях. Пойдет зверем в самый холод, в лютую стужу. Думает, что русский народ выдохся… А ты, батенька, Иван Ильич, — ухватил руку старого надежного друга, — ты должен будешь закончить то, что я начал.
В прихожей за дверями уже ждали люди Аракчеев с Зубовым, переглядываясь, не скрывая восторга. Вот-вот выпадет их час, и тогда они будут разрывать политику России на части. Я понимал, как только угаснет старик, они бросятся делить власть, как стервятники. В ту ночь в моем дневнике появилась новая запись, выведенная пером на полях:
«Наполеон движется быстрее. Кутузов уходит. Все решится в ближайшие недели».
Лампочка собственного изобретения едва горела накалом. За окнами метель стучала в раму, будто напоминала: «А время-то кончилось, товарищ Довлатов…»
И вдруг в тишине раздался стук в окно моего кабинета…
Глава 25
Резко обернувшись, я увидел, как на стекле мелькнула тень человеческой руки. Сердце ударило в ребра так, что в ушах зазвенело. Снаружи мороз, тьма и вьюга, а на запорошенном стекле ясный отпечаток ладони — тут хоть кого мог схватить инфаркт миокарда. Пальцы скребли по льду, оставляя узоры, похожие на письмена. Рванув к окну, мне пришлось распахнуть створку. Холодный вихрь ворвался в кабинет, качнув самодельный светильник, а за стеклом только сугробы, черные ветви яблонь и хриплый вой ветра. Ни следа человека, ни тени, ни убегающего силуэта. Выскочив во двор, присмотрелся. В снегу под самым окном темнел сверток, перевязанный веревкой. Руки неимоверно дрожали, когда поднимал бумагу, где на сургуче виднелась печать французского герба.
— Твою ж дивизию… — вырвалось из груди. — Так и обделаться можно…. А вот и посылочка, братец Довлатов. Причем, опять от французов.
Тут уж точно не Люция замешана, а кто-то из высших сановников, — мелькнуло в мозгу. Вернувшись к столу, сделал светильник поярче. Сверток распался, вывалив изнутри два предмета. Первым был сложенный лист пергамента, а вторым тяжелая монета. Та самая, с чеканом уже этого года: «1813». На пергаменте явственно проглядывались копии моих разработок, знакомые очертания минометов, прожекторов и прочих конструкций. И монета. Что на этот раз она означала? Впрочем, я был готов к такому форсажу. Все ближе и ближе смыкался круг масонской ложи вокруг меня, а подобная монета у меня лежала в кармане. Теперь их две. Очевидно, такой же пароль, как и фраза: «Ветер всегда дует с запада». Вот бы сейчас схватить телефонную трубку и, набрав Ивана Ильича на том конце провода, доложить о новом сюрпризе со стороны графа Зубова.
Но, увы…
Досадно иной раз, был бы я в своей прежней жизни не станочником завода, а толковым электротехником или радиомастером, глядишь — и рации какие-нибудь смастерил, а то и связные аппараты без проволоки. А так, что выходило? С местными умельцами я уже брался за опыты, натянуть провода по штабам, устроить что-то вроде говорильной трубки на расстояние. Провозились с бобинами, медью и материнскими платами, а, по сути, ничего не добились, потому что я не мог собрать даже простейший паяльник. Навыков не было. Вот по угломерам, калибрам, примитивным динамо-машинам или оптическим стеклам я был мастак. А по радиоделу, считай, сплошной ноль. Телефонное подобие так и осталось несбыточной блажью. Иногда наблюдая, как мои помощники из числа местных умельцев тянут между редутами какие-то провода, офицеры подшучивали:
— Поручик-то наш опять изволит с духами небесными дружбу водить. Слыхали, господа? Придумал какой-то говорильный ящик, и будто бы по этим проволокам можно речи друг другу сказывать.
— Это каким-таким образом, любезный корнет?
— Вы сидите в одном расчете с орудием, я в другом. Между нами рвы и овраги, а то и ручей бьет ключом. И мы друг другу можем докладывать, где в сей момент француз наблюдается.
— Довлатов на все горазд, право слово, господа. Не удивлюсь, ежели он воспарит в воздух подобно Икару. Помните, как их там… минометы, что ли — так он называл те пушки, что крошили француза? Тогда они нам помогли, а Бородино было наше.
— И Березину взяли с его чудной артиллерией…
А мысли между тем тянулись все дальше и дальше, к устройствам, что в грядущем назовут радиосвязью. По сути, в реальной истории моей прежней жизни телефон прошел путь от идеи до первого опытного образца за 56 лет. Радио покрыло эту дистанцию за 35 лет. Радару понадобилось всего 15 лет, телевизору 14, квантовым генераторам 9, а транзисторам только 5 лет. Мне бы знания радиодела, и все могло бы пойти иным витком эволюции.
О том моем «телефонном чуде» слух дошел и до Михаила Илларионовича. Пришел однажды в редут, глянул на деревянный ящик с железной трубкой, усмехнулся:
— Что это у тебя, мил-братец, за новая пушка, да еще без ствола?
Я смутился, пробормотал что-то про «говорильный аппарат», про то, как голосом можно издалека управлять батареей. Кутузов велел поставить его к уху и в ту же минуту Голицын на другом конце заорал так, что птицы вспорхнули. Михаил Илларионович вынул трубку, обтер ухо платком:
— Слышу, как будто гуси гогочут в мешке. Если бы Бонапартий услышал, непременно решил бы, что у нас гусиный паштет будет на ужин.
Все вокруг покатились от хохота, а он серьезно добавил:
— Однако ж ты, батенька, не бросай сей забавы. Может, ныне оно и пустое, а лет через сто станет делом великим. Уж больно в тебе жилка любопытная, и за то ценю я тебя по-отечески.
Я в ответ поклонился. С одной стороны, обидно, что вышла потеха вместо опытного образца аппарата, зато с другой стороны в его словах чувствовалась не насмешка, а тихое одобрение. С тех пор мои «телефоны» и стояли в сторонке, больше для смеха, чем для «великого дела», как он говорил. Я сам понимал, что с одними лишь навыками мастера-станочника, да еще не зная всей сути радиодела, я не мог воплотить в жизнь ни радары, ни рации, ни телефоны с электродвигателями. Моих знаний хватало только на прожекторы, артиллерию, да, может быть, оптику с допотопным светильником, что сейчас горел на столе.
…Прошло совсем немного времени после моих несбыточных опытов, и зима обрушилась тяжким гнетом не только на землю, но и на самого полководца. Болезнь стала явственней, лицо потускнело, он все еще держал себя прямо, но в минуты, когда оставался один, я видел, что силы хозяина убывают с каждым днем. В конце января, когда морозы стояли такие, что даже лошади неохотно шли на ветру, он начал отказываться от долгих совещаний, чаще лежал, накрытый пледом, и говорил тихим, едва слышным голосом. Я входил к нему по делам, стараясь уловить усталый взгляд одинокого глаза. Юный князь Саша Голицын, как мог, занимал разговорами о Зимнем дворце, о конюшнях графини Потоцкой, и угасающий символ России улыбался:
— Все у вас еще впереди, детки мои. И у тебя Сашенька, и у Кайсарова, и у Матвея Иваныча Платова, почитай, слава однако же будет большая. Вот, Давыдова бы не забыть, лихого рубаку. А мне уже хватит. Далеко ушел я по этой дороге, дальше идти некуда.
Друзья не находили слов в ответ, а знали лишь, что вместе с ним уходит целая эпоха. Все, что мы успели сотворить для русской армии, мы делали во многом его силой и его терпением к нам. Я видел, как он таял на глазах, хотя и держался до последнего, как несокрушимый оплот всей империи. Вечером, в последний день перед кончиной, свечи горели так тускло, что едва проглядывались скорбные лица. Иссохший полководец, победитель Наполеона сидел в кресле с пледом на плечах, голова была склонена набок. Он уже не поднимался, но все еще пытался шутить еле слышно:
— Не помог мне твой таз с горячей водицей, Прошенька, — выискал почти ослепшим глазом своего денщика Прохора. — Вот, братцы-соколики, стало быть, ухожу я от вас.
Когда Иван Ильич подошел ближе, он поискал его руку, пожав дрожащими пальцами:
— Береги Россию, Ванюша, друг мой сердечный. Не стены, не пушки, а души людские. Вот, где крепость нерушимая наша…
