И поспешила скрыться, оставив запах жасминных духов.
На следующий день я поспешил к месту свидания. Оранжерея стояла в глубине сада, укрытая толстыми рамами. Сквозь стекло снаружи гуляла стужа, а внутри дышалось влажным теплом. Лампы чадили, отражаясь в стеклянных стенах, как будто мы оказались в тропическом царстве. Люция стояла у фикуса, закутавшись в тот самый плащ, что был на ней вчера вечером. Милое и теперь уже дорогое мне лицо озарялось ровным пламенем фонаря.
— Где же ты выбрала место для тайной встречи, любимая, — усмехнулся я, — среди апельсинов и пальм? Петербургская зима за стеклом, а тут прямо как лето.
Не улыбаясь, она вложила в ладонь сложенный листок.
— Здесь сказано, что в Академии часто собирается орден масонов, и при разговоре о твоих опытах непременно произносится фраза: «Ветер всегда дует с запада». Помнишь этот пароль?
Опять эти чертовы интриги вокруг моих схем! Да что ж такое, дружище Довлатов? Когда тебя уже оставят в покое? То Говорухин с Дубининым, то турки, то французы, то аракчеевцы, то теперь вот масоны…
— А ты сама, Люция? Ты-то чей ветер?
— Я там, где ты.
Внезапно за ее плечом шевельнулась тень. Кто-то притаился в оранжерее задолго до нас. Шаги в глубине были мягкими, тяжелое, с сипом дыхание сразу выдавало астматика.
— Мы здесь не одни, — шепнул я, оборачиваясь.
Она вздрогнула. Между стволами лимонных деревьев мелькнул темный силуэт. Я рванул вперед, успев ухватить край плаща незнакомца. Тот дернулся, с силой вырвался, оставив в руке лишь обрывок ткани. Дверь хлопнула. В оранжерею ворвался ледяной воздух.
— Видел? — прошипела гневно Люция. — Они следят уже и за мной.
Я сжал в кулаке клочок сукна. Черно-синий бархат с золотой нитью, слишком дорогая ткань для простого лазутчика. Это был кто-то из «наших», столичных, возможно один из тех, кто по утрам целует руку государю, а по вечерам кланяется французскому послу.
— Теперь ясно. Играть осторожно больше не выйдет, — вырвался у нее вздох сожаления.
Значит, зал Академии, масонская ложа, — внес я себе в память, когда после двух затяжных поцелуев проводил ее до кареты. Выходит, козни Зубова только начинают набирать свои обороты…
* * *
Мой хозяин тем временем все больше погружался в болезнь. Его заносили в зал заседаний в кресле, и он часто клевал носом прямо на картах. Однако стоило зазвучать имени Наполеона, старик оживал, поднимал голову, глаза наливались холодным светом.
— Не можно нам, голубчики, сравнивать Бонапартия с другими политиками, — сипел он, по-старчески кашляя в платок. — Запечный таракан все еще на коне, силен, горяч, а я стар. Но Россия-то молода, а доколе молодость с мудростью вместе станут, то французу недолго топтать нашу землю.
И тут история, казалось, сама начинала менять шаг. По «моей» памяти мастера-станочника двадцатого века, Наполеон должен был дольше собирать войска, тщательнее выстраивать союзников, однако в этом витке измерения он шел стремительнее, не желая давать нам времени на изобретения моих разработок. По моим записям, к марту 1813 года у Кутузова уже было не менее двухсот тысяч под рукой, и резервы формировались быстрее, чем в настоящей истории. Француз двигался так, будто торопился вбить клин в сердце Европы, пока старый фельдмаршал был еще жив. Я чувствовал, что именно болезнь хозяина станет тем рубежом, за которым и начнется финальная развязка всей его жизни. Стоит Михаилу Илларионовичу уйти, как все рухнет в руки интриганов, Аракчеева, Зубова, а возможно и самого государя. В теле Довлатова мне нужно было думать не только о пушках и прожекторах, но и о том, как удержать хрупкий баланс власти, пока Россия еще держалась на плечах одного больного старика.
В ту же ночь я вернулся к нему. Хозяин сидел в кресле, укрытый меховым плащом, кашляя в платок. На столе лежала карта Европы, когда он чертил на ней жирные линии.
— Болен я, Григорий Николаич, — признался он вдруг, — смерть близко. Но нельзя ее пускать проклятущую. Россия еще не доросла до нового полководца. А коли я паду, то кто удержит от бездны Русь-матушку?
Совет собрался в обширной зале Зимнего дворца. На стенах колыхались огни десятков свечей, воздух был тяжел от копоти и людских голосов. Но когда вкатили кресло Михаила Илларионовича, все притихли. Старик, укрытый теплым плащом, едва держал голову прямо. Лицо его осунулось, веки подрагивали, но цепкие, холодные, полководческие глаза еще жили.
Генералы из штаба разложили карту, густо утыканную булавками.
— Что прикажете, князь? — осторожно спросил один из них, покосившись на меня. — Весть дошла, что Наполеон уже на пути к Висле.
Кутузов поднял руку, словно хотел указать на карту, но пальцы задрожали. Я невольно шагнул вперед, помогая удержать карандаш.
— Витгенштейна надобно срочно к Берлину, — сипло вымолвил он. — Платову в тыл. Остальным держать путь к Неману.
— Но ведь государь велел… — начал было кто-то из штабных.
— Государь… — перебил Кутузов, и голос его вдруг налился силой, — государь доверил мне армию, покуда я жив!
Кашель снова надорвал его грудь, он осел в кресле, зажмурился от боли. И тут, как будто дожидаясь слабости старика, выступил вперед Аракчеев. Сухое надменное лицо не выражало никакого сочувствия.
— Михайло Ларионович, — сказал он сквозь зубы, — здоровье ваше не позволяет столь тяжелых трудов. Государю надлежит взять руководство армией в свои руки.
Рядом, с притворной вежливостью, склонил голову Зубов:
— Мы все, конечно, преклоняемся пред заслугами фельдмаршала. Но в нынешних обстоятельствах, э-э… нужен решительный и деятельный ум, а не больное тело. Европа ждет от нас скорости, а не раздумий.
Я едва удержался, чтобы не шагнуть к ним. Казалось, еще миг, и они вырвут карту из рук, но старик открыл глаза, и в них блеснула та самая сталь, что держала Бородинское поле.
— Пока дышу, то извольте, командую я. А вы… — прохрипев, он перевел взгляд на двух льстивых интриганов, — будете мне повиноваться. Иначе народ русский сочтет это изменой.
Зубов с Аракчеевым закусили губу, не решаясь возразить.
Когда собрание закончилось и генералы разошлись, я задержался. Кутузов, оставшись почти один, поманил меня ближе.
— Гришенька, вижу я, они ждут моей смерти. Но покуда я жив держите их в узде. Ты, Резвой, Иван Ильич, Раевский, Дохтуров, Милорадович, Платов с Давыдовым… и твои машины. Понял? Это те друзья, кто не подведут. Кайсаров с Сашенькой Голицыным тоже. Был бы жив покойный князь Багратион, он бы помог с божьей волей. А теперича правят вот такие как граф Платон…
Старик еще держит нас, — пронеслись у меня печальные мысли, — но дни его сочтены. И когда он уйдет, Россия останется лицом к лицу с Бонапартом, а там и до предателей в собственных рядах недалеко.
Весть от Давыдова пришла скоропалительной запиской, исписанной косым, скачущим почерком:
«Конные дозоры донесли, што французы идут быстрее, нежели думалось. В Силезии уже более двадцати тысяч, и каждую неделю прибывают новые. Польша вся под ружьем, на дорогах тьма тьмущая артиллерийских обозов. Крестьяне жалуются, докуда французы хлеб жгут, то нашим деточкам не достанется. Я людей расставил по тракту до Кракова, готовлю засады. Но ежели главный удар пойдет на Варшаву и далее на Неман, надобно быть готовыми раньше весны. Ожидать не станут».
Спустя несколько дней донесение пришло и от Платова. Его неровные строки дышали такой же опасностью:
«Пущай теперь знают в столице, война не окончена! Наши парни по тылам так шныряют, што французы путаются в своих портках. Ночью налетели, и нет у них ни муки, ни патронов. А днем дым костров, как бы думали, будто целая армия идет. Но силы их все прибывают, и чувствую нутром, скоро пойдут лавиной. Если медлить, то нас сомнут не глядючи».
Михаил Илларионович, читая такие донесения, в эти дни таял буквально на глазах. Почти перестал вставать с кресла, руки дрожали, кашель рвал легкие, но ум был еще ясен. Стоило ему услышать имя Бонапарта, как лицо оживало, в глазах вспыхивал прежний огонь.
