После этих слов дыхание стало рваным. Голицын всхлипнул, Кайсаров отвернулся, Резвой спрятал слезы, а я стоял недвижно, боясь отнять руку от сердца. И вот пальцы хозяина разжались, скользнули по ладони Ивана Ильича, свеча у изголовья затрещала и погасла сама собой…
В ту же минуту сердце России перестало биться. Наступил миг тишины.
* * *
Похороны Михаила Илларионовича превратились в молчаливое шествие всей армии и всей России. Петербург затаил дыхание. Улицы, по которым везли гроб, были усыпаны солдатами и офицерами разных сословий. Чины в парадных мундирах, старики-ветераны с Георгиевскими крестами на груди, народ простой, теснившийся у обочин, — все как один стояли с непокрытыми головами. Гроб, покрытый темно-зеленым бархатом, украшенный крестом и лавровыми венками, везли на лафете. Перед ним шли священники с хоругвями, тянулись звуки траурного хорала. Вдоль траурной процессии слышались всхлипы, кто-то крестился, кто-то плакал в голос. Государь Александр явился бледный, в траурном мундире. Рядом с ним Зубов и Аракчеев, оба с каменными лицами, холодные, словно чужие этому скорбному дню. Взгляд Александра был устремлен вперед, но вся фигура его выдавала усталость и тяжесть, больше показную, чем искреннюю. И прощальная речь была такой же скупой:
— Отныне держава осиротела, господа. Князь и граф Голенищев-Кутузов был для всех нас примером стойкости, таланта и безраздельной любви к матушке-России. Душевным и благородным он был сыном отечества. Почтим память великому русскому воину!
Ни слова о Бородине, ни намека на Бонапарта, даже Березину не посчитал нужным вспомнить. Зубов при этом ухмылялся в сторонке. Аракчеев на публике был поскромнее, но и в его взгляде таился восторг. Мне было видно издалека, как оба сановника потирают от вожделения руки, и дело тут было отнюдь не в морозе. Позади государя шли генералы, сослуживцы, старые вояки еще со времен Измаила, в числе которых я видел Барклая, Ермолова, Дохтурова, Милорадовича, Раевского. Многие из них выглядели так, словно потеряли не просто полководца, а и старшего наставника, друга, покровителя и просто великого человека эпохи. Я шел рядом с Иваном Ильичом; чуть поодаль Матвей Иванович Платов с Давыдовым, специально прибывшие из войск, суровые, сдержанные, но глаза их блестели от слез. Кайсаров молчал, губы дрожали. Юный князь Голицын шел, не таясь в слезах, и этот его чистый, искренний плач был, пожалуй, красноречивей любых речей. А позади всех шел Прохор. Уже слишком старый денщик не скрывал рыданий, утирая лицо, и причитал, словно потерял родного отца. Его простой, деревенский, искренний голос звучал среди холодных чиновничьих лиц особенно пронзительно. Когда процессия остановилась у места упокоения, и хор запел «Со святыми упокой», я почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Земля приняла тело Кутузова, и в тот миг казалось, что Россия потеряла не только полководца, но и последнее звено, соединявшее ее с мудростью прошедшего века. Видно было, что хоронит Михаила Илларионовича не одна армия и не только придворные, а весь русский народ. Вдоль улиц стояли ряды мастеровых в армяках и кафтанах, купцы в полушубках, вдовы офицеров с детьми. Старики-инвалиды, давно отпущенные на покой, с палками и орденскими ленточками, словно последние солдаты его войска, выбрались из своих жалких лачуг и, не зная иных слов, только крестились и бормотали: «Спаси Господи батюшку». Город будто сам потемнел. Дома, что обычно сияли огнями и вывесками, теперь казались молчаливыми свидетелями, и даже лошади, впряженные в повозки, шли как-то тише. Народ бросал на дорогу еловые ветки, кто-то клал каравай хлеба, словно желая, чтобы покойный имел в пути к небесам простоту русской жизни. В каждом провожающем была не просто скорбь, а чувство сиротства. С уходом их «батюшки Кутуза», которого они так любили, у них, казалось, отняли опору, последнего защитника. Простому люду стало ясно, что в этой гробовой тишине заключена сила, которой не пересилить никакому Наполеону: Россия плакала о своем полководце, но Россия им и жила.
— Ой, горе-то нам, бабоньки! — голосили в толпе у торгового ряда. — На кого ж нас покинул, на кого ж оставил сиротами…
— Была б моя воля, я б этих самых зубовых отдал бы волкам на прокорм, — шептались в рядах.
А я вспоминал, как впервые увидел его, простого, веселого, молодого тогда еще капитана, который, взглянув на мои неловкие чертежи, вдруг сказал:
— Эх, батенька, не бойся руки пачкать. Железо любит настойчивого, а не умного. Умный рассудит, а настойчивый дожмет.
Тогда-то я и понял, что передо мной не просто военный начальник, а добрый наставник, учитель. В каждом его слове было не приказное «надо», а кроткая, почти отеческая наука как у Суворова: терпение, умение слушать того, кто находится рядом, не доверять политике и дворцовым чиновникам. Перед глазами встал вечер в шатре, когда мы готовились к предстоящему бою. Весь штаб спорил, чертежи и карты путались под руками, а Михаил Илларионович тихо поднялся, сказав:
— Господа, устали мы. Завтра будем умнее. Сегодня дайте-ка Довлатову слово.
И, улыбнувшись, кивнул мне. То мгновение врезалось в память навсегда. Он словно открыл дверь, за которой началась моя дорога. Теперь же, идя за его гробом, я понимал, что дверь отныне закрылась. Он жил не только в нас, в офицерах, но в каждой женщине, что кидала на путь горсть снега, в каждом старике с дрожащей свечкой, в каждом мальчишке, что, не ведая, кого хоронят, вдруг начинал рыдать вместе со взрослыми.
Толпа медленно расходилась, гул множества голосов таял в морозном воздухе, и лишь отдельные всхлипы, редкие кашли да скрип саней нарушали тишину. Я видел, как государь с Аракчеевым и Зубовым удалялись, фигуры их терялись в облаке пара и людских спин. Давыдов, суровый, поджатый, сдерживая бурю внутри, прошептал с яростью:
— Вот, кто отныне будет править русской армией вместо нашего батюшки.
Платов кивнул, понимая, что с этих дней начнется полное изменение уставов, обычаев и правил, учрежденных фельдмаршалом. Начнется поголовная перестановка в полках, в штабах, в артиллерии. Голицын придерживал Прохора под руку, у которого дрожали колени. Бедняга все не мог успокоиться, рыдания душили его, он крестился, утирая слезы рукавом, и шептал: «Батюшка, батюшка…», а я все смотрел в свинцовое небо. Снег начинал сыпать крупными хлопьями, тихо, мягко, будто сама зима решила прикрыть своим саваном великого человека.
* * *
Поздно вечером я сидел в своей комнате под тусклым светом светильника моей разработки. На столе лежали бумаги, несколько потускневших чертежей. Пытался писать, но перо не слушалось. Рука то и дело зависала, и строка ломалась, словно сама мысль не хотела продолжения. Сдвинув кресло, подошел к окну. Метель клубилась по улицам, фонари едва пробивались сквозь завесу. Мне почудилось, будто в снежной пелене мелькнул знакомый силуэт с повязкой на левом глазу, в парадном сюртуке, с тем самым спокойным лицом, что столько лет вело меня сквозь испытания. Всмотрелся, там было пусто, только вьюга набирала свои обороты. В душе вдруг возникло странное предчувствие, что теперь я свободен, что покину этот мир навсегда, вернувшись в свой когда-то покинутый мир. После всех треволнений в кутузовском доме, после рыданий и скорбных молитв, я вышел к оранжерее, где меня ожидала Люция. Она стояла в полутьме, закутанная в черный траурный плащ. Взгляд был печален, слезы катились из глаз. В этот момент мне исподволь показалось, что разговор наш будет последним. В душе назревало то состояние, когда сам предчувствуешь, что в этой эпохе мне уже место заказано: пора возвращаться домой, в свой собственный век.
— Ты исполнил то, что было тебе уготовано, Гриша, — тихо сказала она. — Михаил Илларионович ушел, и вместе с ним кончилась для тебя эта дорога.
— А для тебя? — спросил я, стараясь всмотреться в ее глаза, будто ища там ответ, который удержал бы меня в этом времени.
