— Ах, наш герой все же пришел! — усмехнулся он. — Ну что ж, садитесь, поручик, мы не кусаемся. Мы ведь люди науки… не так ли?
Австриец первым наклонился вперед:
— Мы слышали о ваших занятиях, господин Довлатов. Слышали в Вене, в Париже, в Берлине. Новые орудия, новые способы метания снарядов… Это захватывает. И мы хотели бы предложить… сотрудничество.
Ну, вот теперь стало хоть ясно, отметил я про себя. Сколько вас уже побывало… стоп, не так. Скорее, сколько я уже побывал на ваших таких вот сотрудничествах. Сначала был секунд-майор Говорухин с Дубининым, славшими доносы кому-то в Петербург. Потом были турки, еще при Очакове. Потом сам государь через третьи руки хотел склонить меня в свою сторону. Затем французы, за ними Аракчеев, причем, я побывал дважды в его кабинете. И везде, куда ни плюнь, всегда сквозила рука этого самого графа Зубова. При Потемкине он еще не проявлял себя. При Екатерине стал уже потихоньку у меня на дороге. При Павле вроде бы оставил на время в покое, но теперь снова всплыла его мрачная тень. Все повторяется, Гриша, все встает на круги своя. Турки, французы, австрийцы, аракчеевцы, зубовы — все хотят завладеть твоими чертежами. Сколько их кануло в вечность в обозах во время войны и походов? Сколько было переправлено на ту сторону врагу? Сколько мнимых разработок, а сколько настоящих, когда даже близкие люди в окружении хозяина готовы были продать за монету? Помнишь того адъютанта, что переправили Платову? Какие объемы чертежей прошли через его руки, попав за границу?
Француз между тем продолжил, произнеся мягко:
— Европа всегда открыта тем, кто мыслит шире своего времени. Вы человек будущего, сударь. С Россией ли, с иным государством ли, но вы должны быть с наукой.
Зубов, развалясь в кресле, добил:
— И не нужно строить из себя солдата, Григорий Николаич. Солдатами правят генералы, а вот ученые творят наше будущее. Выбирайте, поручик. Мы можем дать вам многое. Как видите, я позвал вас самолично на эту беседу. Не думаю, что вам стоит опасаться последствий. Чертежи ваши уже наполовину разобраны, осмыслены, и уже дают свои плоды — там, за границей.
Внутри меня боролись сразу три голоса: долг офицера, соблазн знаний и любовь к Люции, поэтому произнес нарочито спокойно:
— А если я, как и вы, отвечу… что «ветер всегда дует с запада»?
На лицах троих промелькнула тень. Похоже, каждый понял этот пароль по-своему. Зубов откинулся в кресле и чуть прищурился.
— Что ж, — сказал он, — ответ красивый, образный. Но, поручик, нас не прельстят цветистые обороты. Мы ждем от вас дел. Я так и предполагал по вашим глазам еще там, на балу, что этот пароль вам известен. Даже могу подозревать, что вы не один раз им пользовались.
Француз подался вперед:
— Дайте нам хотя бы намек на очередные ваши чертежи. Мы не требуем многого. Только схему одного-двух устройств, м-мм… чтобы убедиться, что вы действительно тот, за кого вас выдают.
Австриец добавил, постукивая костяшками пальцев по столу:
— Прежде всего, это выгодно вам. Россия вас не оценит, а мы не только оценим, но еще и вознаградим щедро.
— А если вы ошиблись дверью? — тихо сказал я. — Я офицер русской службы. Не торгую Родиной.
Зубов прищурился сильнее, в улыбке сквозил холод.
— Осторожнее, поручик. Здесь не казарма. Здесь слова дороже пороха.
Француз резко поставил ладонь на стол:
— Так вы отказываетесь?
Я сделал вид, что задумался, и нарочно вздохнул, будто уступая:
— Скажем так: есть у меня нечто. Но вам оно без пользы. Чертежи требуют пояснений, опыта. Я могу дать только эскиз, хм… как бы это поточнее сказать… в общем, дам измененный, упрощенный план.
Зубов хмыкнул довольно:
— Вот и отлично. Нам нужны лишь ваши рисунки новых конструкций. Лампу, дающую свет без свечей, так называемые «прожекторы» и новые пушки Бородина нам не нужны, поскольку их уже разобрали наши мозговитые умельцы. А вот что-то новенькое, еще не примененное в войсках, извольте. — Махнул рукой в сумрак комнаты. — Дайте ему перо и бумагу.
Меня подвели к письменному столу. Я нарисовал несколько линий, пару схем, намеренно искаженных, как и в прежние разы, когда такие документы попадали в войска французам. Нарисовал так, чтобы казалось правдоподобным, но в бою обернулось полным провалом.
Австриец кивнул, удовлетворенный француз смотрел с подозрением, но промолчал. Зубов, поднимаясь, бросил:
— Теперь вы с нами, поручик. И выйти из этой комнаты так, будто ничего не было, у вас не выйдет.
В этот миг в дверь раздался резкий стук. Все обернулись. Дверь распахнулась, в проеме возник Иван Ильич, с видом простака, будто ошибся коридором.
— Ах, вот вы где, Григорий! — сказал он громко, как на плацу. — Я вас по всему Невскому ищу! Его светлость граф Кутузов требует немедля, государево поручение.
Троица напряглась. Зубов принял стойку хищника, но перед лучшим другом фельдмаршала невольно отступил, полагая, что против ссылки на «государево поручение» возразить трудно.
Я положил перо, встал и, поклонившись, произнес:
— Обсуждение придется продолжить в другой раз, господа. Долг превыше всего.
Не теряя секунд, Иван Ильич ухватил под локоть, словно приятель, выволакивающий меня со скучной пирушки. Когда дверь закрылась, сквозь зубы прошептал:
— Чуть не влип, братец. Долго бы тебя потом вылавливали в Финском заливе. Много успел начертить? Нет? Вот и отлично.
Мороз хлестнул в лицо, снег кружил хлопьями, как пепел с неба. Воздух был чистым, звенящим, и я жадно втянул его, будто спасение после смрадной комнаты, где пахло предательством. Иван Ильич не отпускал локоть, пока не отошли шагов на двадцать от особняка. Только тогда остановился, глянул по сторонам и заговорил тихо:
— Вляпался ты, Гриша. В самую пасть змеи полез! Помнишь, как в те разы, когда тебя вызывал Аракчеев? Только тот, видимо, работал на государя, а этот Платон тайком на Европу.
— Не по своей воле, — выдохнул я, — сами знаете, что если бы отказался прямо сразу на балу, то завтра же донесли бы государю, что поручик Довлатов с француза́ми заодно. А теперь… теперь они уверены, что я в их тайном собрании, верно? Как думаете, пароль дал мне несколько дней передышки?
Он нахмурился:
— Что успел нарисовать?
— Нарисовал пару схем устаревших. Но так, что толку им от того, как от дырявой мортиры.
— Молодец. Пусть глотают пустышку. Но все ж не думай, что Зубов поверил окончательно. Этот лис будет вынюхивать похлеще аракчеевцев, а то и французских лазутчиков. Война-то, братец, еще не закончена.
Я помолчал. Играть приходится в две стороны. А сердце ведь не железное. Люция ждет, верит, что я смогу. А где-то там, за чертой времени, остались жена и дочь. Они ведь тоже ждут.
Иван Ильич сжал плечо по-дружески, затем подмигнул:
— Не мучь себя, Григорий Николаич, друг мой. Глядишь, и образуется все, Зубов-то не вечен…
Я кивнул, в груди стало легче. Метель била в лицо, кареты гремели вдоль набережной, а впереди стояла задача пережить игру Зубова, вырвав из его рук инициативу.
Вернувшись домой, сразу свалился на кушетку, но едва успел сомкнуть глаза, как в дверь постучали. Бурчащий Прохор, бросив таз с водой, вышел в прихожую. На пороге стоял вестовой в дорожной шинели, с лиловым лицом от мороза. Приложив руку к козырьку, подал запечатанный конверт.
