Во время моей турпоездки в Стамбул одной из достопримечательностей, которую нам показали, был огромный постоялый двор Бююк Валиде Хан. Ныне он должен процветать: расположенный в самом центре торгового квартала, он, как нам рассказывали, играл роль своеобразного торгово-офисного центра средневековья, объединявшего под одной крышей жилые комнаты, офисы, склады, переговорные, помещения, используемые под мастерские. На мой вопрос, пойдем ли мы именно в этот караван-сарай, Стюарт отмахнулся.
— Там одним персы-шииты, дурное место.
Уж, не знаю, чем не устроили протестанта Стюарта идейные противники суннизма, но спорить я не стал. Он повел меня по кривым тесным улочкам куда-то на север от Гранд-Базара, и мне снова пришлось крутить головой, чтобы запомнить дорогу. Наверное, благодаря этому, я вдруг заметил, что нас упорно преследует какой-то человек. Ничем не примечательный мужчина в сюртуке европейского кроя и черной феске с серебряным полумесяцем сворачивал там же, где и мы, притормаживал возле лавок, изображая праздношатающегося зеваку, и двигался вслед за нами, стоило нам удалиться.
Как говорил один мой знакомый, ныне вполне себе здравствующий: если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят. Чтобы проверить свои подозрения, я попросил Стюарта со спутником подождать меня буквально пять минут. Сказал, что желал бы вернуться назад в переулок, из которого мы только свернули, чтобы купить себе пару бытовых мелочей. И, как и ожидалось, столкнулся с Черной феской, прошел мимо и с интересом наблюдал за его порывами подождать меня или устремиться за англичанами.
В итоге, он выскочил на перекресток и замер, как истукан.
— Нет у вас методов против Косты Варвакиса, — весело бросил я ему в спину по-русски.
Кажется, он меня понял. Все чудесатее и чудесатее…
Впрочем, нужду в полотенце и зубном порошке никто не отменял, даже загадочный господин в черном. Но в лавке, в которую я зашел и в которой продавалось все подряд — от сладостей до бытовых мелочей, — вместо «Бленда меда» мне предложили толченый мел с подозрительного вида добавками. Новая проблема на мою голову.
Вскоре мы добрались до нужного нам хана.
Во внешнем виде османского «отеля» три звезды — в равнобедренной трапеции, которую образовывало здание, — не было ничего необычного. В Париже таких домов — на каждом шагу. Но боковая стена, выполненная, начиная со второго этажа, в виде последовательного ряда из трех вертикальных уступов с окнами, забранными решетками, меня откровенно восхитила. В этом было что-то куда более созвучное моему потерянному времени. Практически — модерн, намного опередивший свое время с его строгими формами классицизма или с архитектурной вычурностью барокко. Всё ж следовало признать, как не противилось мое греческое сердце этой мысли, что турки — нация не только жестокая, но и умеющая удивлять.
Внутри хан выглядел более привычно и традиционно. Прямоугольный двор с единственными уличными воротами, переходящий в другой, куда мне посоветовали не соваться. Три ряда арочных галерей, опоясывающих по периметру каждый этаж. Двери «номеров» выходили на эти галереи. В одну из таких комнат меня проводили.
Перед расставанием Стюарт показал мне здоровенного охранника-албанца с устрашающим набором кинжалов за туго скрученным мягким поясом и в мягком овечьем колпаке, несмотря на теплую весеннюю погоду:
— Это Ахмет! Он за вами присмотрит. И постарайтесь не покидать караван-сарай. Это в ваших интересах. А теперь переведите, что я сказал: у бабУщ-ка бэзудэржно вэсэлэ.
— Прошу прощения, но это скорее похоже на набор слов типа «у бабушки безудержное веселье». Может лучше так:
Запомни же ныне ты слово мое:
Воителю слава — отрада;
Победой прославлено имя твое;
Твой щит на вратах Цареграда;
И волны и суша покорны тебе;
Завидует недруг столь дивной судьбе.
— Что это значит?
— Это стихи. Пушкин, модный поэт в России.
— О! И о чем его стихи?
— О великой мечте русского народа, — не удержался я от шутки. Стюарт ее проглотил, не поняв скрытой двусмысленности.
— У нас тоже есть свой великий поэт. Лорд Байрон, слышали?
— Кто же не слышал о великом Байроне, борце за свободу греков?
— Тогда все очень хорошо, — туманно заметил Стюарт. — Можешь идти.
Наконец, я остался один. Можно перевести дух и серьезно подумать обо всем случившимся — о всех этих встречах, переговорах, обещаниях и перспективах. Хотя бы свой внешний вид в подробностях оценить и понять, чем меня наградило нежданное попаданство.
Но сперва подошел к узкому окну, чтобы понять, куда меня нелегкая занесла. С улицы, задрав голову, на меня смотрел тот самый тип в черной феске — зло, не скрывая своего интереса и ничуть не маскируясь. Его взгляд не обещал мне ничего хорошего — только грядущие неприятности.
[1] В Стамбуле было запрещено убивать голубей. Коста напрасно беспокоился. Хотя кто их, турок, знает?
Глава 6
Царица
Черная феска провел пальцем по горлу. Более чем понятно. Стало ясно, что битву взглядов я проиграю. Пришлось отойти от окна.
Сделал пару шагов, поднял голову и столкнулся со знакомым незнакомцем в отражении мутного зеркала. Внимательно изучая свой новый облик, думал лишь об одном.
«Бог мой! А я, ведь в первый раз за эти два сумасшедших дня один. Один! И никто за мной не гонится, никто не хочет меня убить. Черная феска не в счет. Пялится и угрожает — да и черт с ним! Я стою вымытый, побритый налысо, сытый посреди своей комнаты, а не бегу по кривым улочкам, не ползу по узкому лазу, не дрожу от холода в черной воде цистерны! Мои руки чисты, на них сейчас нет крови!»
Словно пытаясь убедиться в этом, взглянул на свои руки. Крови нет.
«Но все-таки кровь на моих руках. Я человека зарезал надысь. Какое прекрасное и смачное слово — „надысь“! Я! Я! Я зарезал человека! Я, тот пацан, который рыдал в детстве, когда мама рубила голову курице, но не отказывался от жареной ножки. Тот юнец, который отворачивался, когда на празднике в деревне в честь Успения Богородицы резали баранов. Хотя потом с наслаждением ел со всеми вкуснейшую хашламу».
Пульс участился.
«И, вообще, кто убил? Я, как Спиридон Позов? Или я, как Коста Варвакис? И, вообще, кто я?»
В зеркале — знакомая лысая башка, точная копия дедовской, Спиридона Лазаревича Варваци. Сестра всегда смеялась: Спиря, раз у тебя голова по форме, как у деда, то жить будешь, как он, больше 90 лет!
У меня, у Спири, был «идеальный череп» — это многие признавали. И волосы я стремительно терял: настоящий «бильярдный шар» уже присутствовал, несмотря на молодые годы. Правда, я уверял себя, что лысый череп мне… к лицу!
Нетрудно догадаться, что все Спиридоны, и дед, и я, и незнакомый Коста — одного корня. Выходит, я в теле пращура, того самого знаменитого хорунжего, неведомым образом превратившегося из Косты Варвакиса в Константина Варваци и погибшего в 1853-м? Почему тогда Стамбул?
Я заметался по комнате. Мысли в голове заскакали подобно мустангу во время объездки.
«Я все помню, все знаю. И хотя из зеркала на меня сейчас смотрит Коста, весь Спиридон во мне. И знакомый мне Спиридон никак не мог совершить и десятой части того, что было совершено за эти ничтожные пару дней. Мной управлял дух прапрадеда? Меня, вообще, для чего сюда кто-то призвал? Чтобы я исправил свои ошибки — здесь, в прошлом? Бред! Или чтобы я исправлял ошибки прапрадеда, заново проживая его последние почти двадцать лет жизни? Здесь, стоп! А с чего я… А с чего мы (или все же я?) решили, что все закончится в 53-м? А не сегодня или завтра, например? А если в 53-м? Господи, 'мне что, всю жизнь теперь по этой пустыне мотаться⁈» А, значит, еще много и много раз убегать, убивать, ползти в грязи, плавать в дерьме, все время пытаясь выжить⁈…"
Голова была уже готова взорваться.
«Стоп еще раз! — приказал я сам себе. — Здесь без ста граммов не разберешься!»
