— Дело ясное, что дело темное! Времени у нас в обрез. Нужно соколом лететь в Бююкдере, тебя там точно будут поджидать соглядатаи. Здесь, на стройке, их тоже, как клопов в проезжем доме. Рожу свою платком закутай и вот эту дрянь сверху накинь — авось, проскочим, — протянул мне какую-то накидку типа восточного халата. — На лодке договорим.
Почти бегом выскочили из полуподвала, пересекли строительную площадку, затем другую, третью, какое-то пожарище. Фонтон на бегу пояснял:
— Пять лет назад Пера основательно выгорела. Теперь тут все строятся. Европа наступает, скоро Гранд рю де Пера будет не узнать.
— Пожар способствовал столицы украшению…
— Не точно цитируешь. У Грибоедова Скалозуб говорит: «пожар способствовал ей много украшению». Грек, цитирующий «Горе от ума»… Да ты человек-загадка, Коста!
Я мысленно дал себе подзатыльник. Очередной прокол! Надо быть внимательнее, более того, вставлять в речь при разговорах с русскими всякие старорежимные словечки типа «доколе» или «всенепременнейше». В общем, по классике: паки-паки, иже есть херувимы, житие мое…
Мы выскочили на пристань.
— Мой каик, — указал Фонтон на остроносую лодку с гребцом. — Лодочник — человек надежный, по-русски не понимает, можно спокойно поговорить. Пойдем на двух парах весел. Эх, разомнусь!
Каик шустро выскочил из бухты на простор Босфора и устремился на север. Фонтон сел загребным, я на корме. Лодка неслась по волнам турецкой стрелой.
— Феликс Петрович, не в обиду! Как вы так легко мне поверили?
— Как ты думаешь, Коста, чем я на войне занимался? Зачем нужен драгоман при штаб-квартире? — я пожал плечами. — Я занимался допросами пленных, насмотрелся на разных за два года. Хорошая практика. Человека вижу насквозь.
Теперь понятно, за что ему орден дали. Видимо, немало услуг оказал мой спутник армейской разведке. А случай на море с императором — это, так, предлог, чтобы наградить, не привлекая внимания. Передо мной не иначе как русский резидент в Константинополе под дипломатическим прикрытием. Не чурающийся работы в поле. Ну, дела!
Быстро договорились о дальнейших шагах, о встрече с греком-драгоманом в кофейне на Гранд рю де Пера, об опознавательном знаке (чуть не сболтнул про журнал «Огонек» под мышкой), о правилах поведения в Посольстве после зачисления в штат.
— Никому не верь, Коста, среди посольских, особенно, перотам, — инструктировал меня Фонтон. — Это такие продажные твари! Хитрые, изворотливые, прожженные интриганы и мздоимцы! Они все местные, из старого генуэзского квартала. Кто по национальности, уже не разберешь. Все перемешались — итальянцы, греки, сербы, валахи… Зато языками владеют с детских лет и все ходы в Диване знают, кто чем дышит, кому какой бакшиш сунуть, чтобы дело решить. Но могут и за гинею продать. Поэтому будь осторожен и запомни мое правило: хочешь сделать хорошо, сделай сам.
Теперь понятно, почему он лично участвовал в моем захвате. Очевидно и другое: резидент и его руководство в Петербурге видят в англичанах своих главных противников в османской столице, им — особое внимание.
— Приближаемся! — предупредил лодочник.
— Сворачиваем к первому встречному перевозчику. Пересадим тебя, чтобы самим не попасться на глаза кому не надо, — пояснил Фонтон.
Пересадка на водное «такси», последующая перевозка моей тушки к причалу в Бююкдере и высадка на берег прошли штатно, без приключений.
Послонялся по променаду, нашел нужные виллы, все осмотрел, но мало что понял: через высокую зеленую изгородь много не увидишь. Привлёк так много внимания к своей персоне, что меня стал даже прогонять какой-то охранник. Пора возвращаться в Стамбул. Я недоумевал: зачем меня сюда вообще отправили и следил ли кто-то за мной или нет?
Уже темнело. Во дворе караван-сарая дежурно подпирал стену Ахмет.
— Дружище! — обратился к нему. — Мне нужно понять, как выглядят сады в Бююкдере изнутри, так сказать, диспозицию. Устрой мне встречу с Маликой, она там была и сможет все растолковать.
— Знаю я, какая тебе нужна позиция, — рассмеялся этот гад.
— А если так? — показал ему золотой.
— Так — это по-нашему. Ступай вниз в известную тебе комнату и жди. Там никого нет. Попробую все организовать.
Я быстро поднялся наверх, переоделся и, прихватив флакончик духов, бросился по лестнице в подвал.
Уселся прямо напротив двери и постарался придать лицу как можно более «свирепое» выражение. Никаких убедительных, веских и прямых доказательств измены Малики у меня не было. Но и никаких других способов, кроме того, чтобы изобразить это знание — тоже. Поэтому к «проницательному взгляду» и свирепой мине я добавил ещё оттенок «оскорбленного в лучших чувствах наивного, но достойного мужчины, достоинства которого не сможет поколебать даже преждевременная эякуляция в предыдущую встречу!»
«Возьму на понт!» — решило моё скудоумие.
Раздались тихие шаги, шорох балахона. И в ту же секунду стало понятно, что мой план сейчас полетит ко всем чертям. Лицо, помимо воли, стало терять всю упёртость сурового страстотерпца, все свое «достоинство» и с небывалой скоростью пыталось сейчас оставить себе только лишь выражение «наивности, смешанной с рабской покорностью». Я крепко сжал зубы и напряг мышцы лица, возвращаясь к задуманному образу.
Малика вошла. Увидела меня. Бросилась навстречу, сделав несколько быстрых шагов. Но, наконец, заметила мой взгляд, остановилась. Пристально смотрела.
«Мало того, что красива чертовка! Еще и умна! — пульсировало у меня в висках. — Она сейчас пытается понять: известно ли мне все или еще есть шанс?»
Зубы мои уже практически крошились от того, насколько сильно я их сжал, пытаясь выгадать еще несколько секунд, чтобы не проявить слабости и не отвести взгляда. И это все, на что меня сейчас хватало. Потому что вся моя плоть мне уже не подчинялась. Напрочь отказывалась подчиняться! Сердце выскакивало из груди. Все остальное тело единогласно приняло решение сердца и уже дрожало резонансом. Мне так и слышалось, как все системы моего организма, включая почечные пирамиды, уже недовольно ворчат, и почему-то с грузинским акцентом: «Хозяин! Заканчивай уже этот цирк! Уже мочи нет, эээ!»
Я не стал вступать в переговоры с «предателями»! Я держался из последних сил, чтобы не выбросить на ринг белое полотенце! И выиграл этот раунд! Малика, наконец, не выдержала и виновато опустила глаза. Ничего не стала говорить, объяснять. Стояла и ждала нокаута.
Прежде чем подойти к ней, я несколько раз глубоко вздохнул. Не удивительно. Я сейчас был похож на того ныряльщика, который с последним пузырьком воздуха в легких, на грани потери сознания, а, значит, и на грани смерти все-таки пробил толщу воды и вынырнул!
Подошел. Малика не смела поднять на меня свои изумрудные глаза. Поэтому не видела, как я достал из-за спины руку с флаконом. Руку поднес к ее лицу.
Малика вздрогнула. Бросив лишь короткий и быстрый взгляд на духи, тут же посмотрела на меня, недоумевая. Я улыбался.
— Малика! — дрожь в голосе было не унять. — Мне не важно, почему ты это сделала. Мне плевать на это! Мне было так хорошо с тобой, как ни с одной женщиной прежде. И если бы я даже знал, что все так закончится, я тысячу раз из тысячи пришел бы к тебе. И я клянусь тебе, что, сколько бы мне не осталось, я никогда в жизни не помяну тебя недобрым словом. Только благодарность и восторг! Мёд будут изливать мои уста!
«Маладэц! — возликовала плоть, и зааплодировали в недрах мозга нейромедиаторы. — Как красиво сказал, ты слышал, э! Кто в Грузии вырос — грузин навсегда!»
Теперь уже выдохнула, выныривая, Малика! Рассмеялась. Забыв откинуть накидку, прижалась своими губами к моим. Рассмеялась опять, когда мы поцеловались. Чуть отстранилась, отбрасывая уже влажный кусок кисеи. Теперь нашим губам ничего не мешало.
Поцелуй был долгим. Насколько долгим? Не знаю, не смогу сказать. Было очевидно, что этой женщине без особых усилий удавалось то, что было доступно только избранным: она с легкостью выигрывала схватку у времени. Она жонглировала секундами, минутами, часами по своему усмотрению.
