С койки донёсся слабый стон. Анна резко обернулась.
— Артём… — она наклонилась, поправляя ему подушку и прижимая простыню к его плечам, словно это могло что-то исправить. — Потерпи. Всё будет хорошо. Я…
— Не будет, — сказал Демьян, стоя сзади. — Его уже выгнали. На третьем курсе. С формулировкой «за нарушение дисциплины и распространение антисоветской литературы». У него теперь клеймо. На всю жизнь. В общежитии его вещи собрали. Даже не дали забрать самому. Его больше нет.
Анна закрыла глаза и опустила голову, словно силы покинули её.
— Я всё разрушила, — прошептала она.
— Да, — согласился Демьян.
Он повернулся к двери.
— Ты мог просто уйти, — глухо сказала Анна. — Уехать, исчезнуть, вычеркнуть нас. Но зачем так?
Он не обернулся и ответил:
— Чтобы ты почувствовала. Чтобы в этот раз молчание стоило тебе кого-то. Не мне.
Он ушёл, и дверь осталась качаться на петлях от сквозняка.
Анна стояла, прижавшись лбом к металлической спинке койки. Из коридора снова донёсся чей-то крик. Мигающая лампа дрожала, заливая палату тусклым светом, словно из операционной в аду. Время будто застыло.
На койке её брат тихо стонал. Анна шептала его имя снова и снова, словно могла вернуть прошлое. Но время, как и Демьян, ушло. И назад уже не возвращалось.
Глава 24: Месть Геннадию
Горел архив. Пожар полз по небу, словно язва — рваный, оранжевый, с сажей, которая липла к лицу, к рукам, к самому воздуху. В переулках за рынком пахло гарью, кислым дымом и спиртом. Люди шептались, ругались, плевались, пробегали мимо, кутаясь в пальто. Кто-то нёс мешок картошки, у кого-то дрожали руки — то ли от холода, то ли от ломки.
Демьян стоял под деревянным навесом в углу рынка, у его ног находился ящик. Самогон. В каждой третьей бутылке была капля. Меньше капли. Почти ничего. Но он знал, что этого достаточно.
Рядом торговал сосед — бывший дворник, а теперь «предприниматель». Геннадий. Тот самый. Сухой, с щербатой усмешкой, привыкший говорить вполголоса. Привыкший слушать и доносить. А теперь он стоял с прилавком, бидоном и очередью людей.
— По двадцать семь рублей за литр. Честный. Чистый, как слеза, — объявил Геннадий.
— Вчерашний был мутный, — проворчал кто-то из очереди.
— Вчерашний был не мой, — отрезал Геннадий. — Сегодня всё своё. Проверенное. Без примесей.
— А что с Пахомычем? — спросил другой, помоложе. — Его с утра увезли. Судороги. Орал, как резаный.
— Это не от выпивки. Эпидемия. Всё из-за неё. Нервы, — ответил Геннадий.
— А Илька? Его тоже? — продолжал молодой.
Геннадий дёрнул щекой, но усмешка осталась.
— Пейте меньше. И не суйтесь туда, куда не следует, — сказал он.
Демьян сделал шаг вперёд. Он был в шапке, лицо закопчено — не узнать. Он протянул руку и поставил бутылку на прилавок.
— Это от меня. На пробу. У тебя хороший товар, я с района. Подмешал душистого — для крепости, — сказал он.
Геннадий фыркнул, взял бутылку, повертел в руках и произнёс:
— На доверии?
— А как иначе? — ответил Демьян.
— Стекло чистое. Даже слишком, — пробормотал Геннадий.
— Главное — эффект, — сказал Демьян.
— Пахнет, как аптечный спирт, — заметил Геннадий.
— Почти так и есть, — Демьян чуть усмехнулся. — Только без бумажки.
Геннадий пожал плечами и сунул бутылку в ящик под прилавком.
— Ладно. Посмотрю потом. Сейчас очередь, — сказал он.
Демьян кивнул и ушёл. Не сразу, а медленно. Он прошёл по рынку, мимо керосинок, мимо пустых глаз, мимо шепчущихся людей. Через час раздались первые крики. Один человек упал прямо за прилавком. Второй — рядом с тележкой. Затем толпа начала разбираться.
— Это всё из-за него! — кричал кто-то. — Они у него брали! У него!
Геннадия нашли под навесом. Он уже хрипел, держась за грудь, рядом валялась разбитая бутылка. Его били быстро, в основном ногами, чтобы не запачкать руки. Потом подожгли его огород. Затем ушли.
Он лежал в темноте. Хрипел. Не мог пошевелиться.
Демьян подошёл к нему из тени и присел на корточки.
— Узнаёшь? — спросил он.
Геннадий повернул голову. Его глаза затекли.
— Я… Я… — он закашлялся, слюна с кровью стекала по подбородку. — Я не знал, что это ты…
— А теперь знаешь, — сказал Демьян.
— Это… Ты… Ты подсыпал? — прохрипел Геннадий.
— А ты шептал. На лестнице. Помнишь? — спросил Демьян.
— Я боялся… Ты вёл себя странно, они спрашивали. Я просто… Я не хотел… — оправдывался Геннадий.
— Не хотел чего? — Демьян наклонился ближе. — Чтобы тебя тронули? Чтобы заподозрили? Чтобы спутали с кем-то?
— Они… Они… Я не знал, что тебя заберут, что… — он закашлялся сильнее. — Я думал, просто напугают…
— Напугали. Только не меня, — сказал Демьян.
Он достал из кармана ещё одну бутылку и поставил её рядом, у порога избушки.
— На память, — произнёс он.
— Не надо… — прохрипел Геннадий.
— Ты шептал: «Слишком умный». Это твои слова. Ты. Про меня. Слишком умный доктор. Странно себя ведёт. Не пьёт. Не жалуется. Много пишет. Молчит, когда спрашивают. Ты их натравил, — сказал Демьян.
— Я не думал… Я… Пожалуйста… — умолял Геннадий.
— Вот и не думай больше. Сожгли? Твой огород? Больше не вырастет. Как моя репутация. Как вера, — сказал Демьян.
— Они меня убьют… — прохрипел Геннадий. — Я не могу… Мне больно…
— А мне было не больно? — спросил Демьян.
Он встал.
— Ты слабый, Геннадий. Ты всегда был слабым. А слабость в этой системе — это зараза. Она разрастается. Я просто обработал очаг, — сказал он.
Геннадий попытался дотянуться до бутылки рукой с окровавленными пальцами. Но не смог. Рука дрогнула и упала в грязь.
— Ты… Ты… — прохрипел он.
— Не мучайся, — сказал Демьян. — Это был этиленгликоль. Почти безвкусный. Мягкий. Ты не почувствовал. Но твоя печень уже знает.
— Спаси… — выдавил Геннадий.
— Поздно, — ответил Демьян.
Он развернулся и ушёл, не оборачиваясь.
Ветер пронёсся по переулку. Где-то на рынке снова закричал человек — голос был молодым, надтреснутым. Затем он замолчал. В небе всё ещё горел архив.
Глава 25: Месть лейтенанту
Платформа была пустынной. Снег скрипел под ногами редких прохожих, ветер нёс сизый дым от пожара, тянувшегося с юга, со стороны административного корпуса. Там всё ещё тлели архивы. Листы бумаги взлетали в небо, словно пепел. На стенах вокзала висели обугленные обрывки объявлений: «Бдительность — дело каждого» и «Враг не дремлет», покосившиеся от сырости. Керосиновая лампа мигала у входа в зал ожидания, отбрасывая на стены бледные, неровные тени, напоминающие кардиограмму.
Младший лейтенант стоял на перроне, прижимая к себе чемодан. Дешёвый, с облезшей ручкой. На его лице не отражалось ничего. Пустота. Лишь губы слегка дрожали. Взгляд был устремлён на рельсы, туда, где скоро должен был появиться грузовой поезд, не для него, но другого не ожидалось.
Сзади послышались шаги. Лейтенант обернулся. К нему приближался высокий мужчина в старом полушубке. Лицо скрывал надвинутый капюшон. Он подошёл медленно. Наступила пауза.
— Давно ждёшь? — спросил мужчина.
Лейтенант не ответил. Затем коротко кивнул.
— А она? — продолжал мужчина.
— Уехала, — глухо произнёс лейтенант. — Ещё утром. Даже не попрощалась.
— Сказала что-нибудь? — спросил мужчина.
— Ничего. Просто собрала вещи, — ответил лейтенант.
— Ну… — мужчина выдохнул. — Значит, не твоя.
— Помолчи, хорошо? — попросил лейтенант.
— Я молчал. Тогда. Помнишь? — сказал мужчина.
Лейтенант обернулся и внимательно вгляделся. Его глаза расширились.
— Ты… — он отступил на шаг. — Ты ведь…
— Ага, — подтвердил мужчина.
— Но тебя… Тебя же увезли. Я думал, ты… — лейтенант запнулся. — Я не знал, что ты вышел.
— Не вышел, — спокойно сказал Демьян. — Меня выбросила эта система.
