«Он граф, — в который раз отдавались слова Реша в ушах. — Он граф…», именно это решало все. И если бы он случайно не услышал сегодняшний разговор, возможно, этот фарс так и продолжался, а ему совершенно не нужен фарс, ему нужна была она, только она сама. Перед глазами встала Решья, такая, какой он увидел ее впервые, еще девчонкой, в начале обучения. Она выскочила из дома и бросилась на шею брату, распущенные волосы трепал ветерок, щеки порозовели от бега. Это потом, к окончанию Академии, она выросла и больше не бегала простоволосой по саду, но живой характер, острый язычок и пытливые глаза любопытного зверька, что всюду сует свой нос, нравились Ларошу. Ему нравилась ее непосредственность. Попытки отца и брата усмирить этот ураган слов и эмоций часто разбивались о ее задор, усмешку и легкий веселый нрав. Обижаться на нее было невозможно, хотя острый язычок часто колол самолюбие Лароша, да и других не щадил. И только сейчас, раскладывая по полочкам в голове воспоминания, он отмечал пренебрежительное отношение, которого он — подогреваемый теплыми словами и намеками Реша — просто не замечал. Умом он понимал, что старший брат заботился только о благополучии младшей сестры, да и их отец с удовольствием принимал его в своем доме, но как близкий друг… Вот тут он не понимал позиции Реша, оставалось только одно объяснение… Все-таки он был плохим братом и другом, если хотел довести до обряда сестру, которой сам Ларош был противен, и друга, который категорически против подобного насилия над женщиной.
Бокал вина — и бессилие захлестывает с головой, вырвавшись из жестких цепей самоконтроля, графин из турского хрусталя со стоном осыпается на пол грудой сверкающих осколков. А ведь Решья ни разу не дала ему повода, ни разу не задержала руки, не улыбнулась. Он сам придумал, что ей приятно его общество, подогреваемый намеками Реша.
Второй бокал проскользнул без мыслей, в полном отупении. Было просто больно и обидно, вот так, без слов.
Третий заставил взглянуть на ситуацию с другой стороны: перед глазами встали родители. Их отношения, спрятанные за стенами замка, для большинства оставались тайной за семью печатями, но Ларош видел тепло взглядов, которыми они обменивались и вспомнил ту же ситуацию в доме Реша и Решьи — отец, как глава семьи и просто аристократ. Его холодный взгляд ни разу не обратился на мать его детей, во многом еще привлекательную кашасеру, которая сидела, не поднимая глаз, за противоположным краем стола. Когда-то она была такой же живой, как ее дочь, ее мимика, порывистость движений подтверждали это, но под ледяной холодностью его глаз она замерзала и молчала, впрочем, как и дочь — нежеланная девочка, достойная только участи кашасеры… Если сначала было жаль себя — за обман, за симуляцию чувств, то теперь стало жаль и ее, прожив свои почти семнадцать лет под взглядом этих ледяных глаз, она сохранила живость движений, веселую искорку в глазах…
Четвертый бокал заставил задуматься о другом, а готов ли он, зная, что глубоко не симпатичен самой девушке, настаивать, чтобы ее отдали ему… Вспоминая глаза ее отца, он понимал, что стоит только предложить, и Решью отдадут без лишних вопросов, хоть прошедшей обряд, хоть простой кашасерой. У семейства Решиль нет денег, одни амбиции и если Реш пытался построить их отношения, сохраняя хоть каплю достоинства сестре, то их отцу даже этого не требуется…
Пятый бокал он цедил как лекарство. Он вообще редко употреблял вино… Сейчас же хотелось отрешиться от всего, и великолепная «Кровь камня», которую давили в Моране из редчайшего винограда, что рос только там, помогала ненадолго забыться.
«Кровь камня» — знаменитое вино! Удивительный виноград, редчайший сорт, за лозу которого готовы платить золотом, но лишь знатоки понимают, насколько это бесполезно. Моранский виноград растет только в долине Мораны, а вывезенный оттуда, даже если и принимается на чужой почве, просто не плодоносит. Поэтому это вино такое редкое, такое дорогое и такое близкое будущему хозяину этих земель. Именно эту долину Ларош любит больше всего, именно Моранский замок считает своим домом несмотря на то, что родители предпочитают другой. Туда он ездит их навестить, а потом мчит через перевал, чтобы хоть одним глазком усладить душу видами даже не замка, нет — суровых скал, с которых сверзаются бурные водопады, горных склонов покрытых лесами и виноградниками, тайных тропок к самоцветным копям, где в глубокой тайне добываются редчайшие драгоценные камни — кроваво-красные капли рубинов. Только здесь они имеют такой удивительный цвет и за него и чистоту камня ценятся дороже любых других! Мысли о том, что для него было дороже всего, остудили горячечные мысли и направили их бег в более спокойное русло. Мотивы других он понимал, не принимал, нет, но понимал. Он понимал желание отца избавиться от такой обузы, как дочь. Он понимал желание матери отдать Решью человеку, который бы относился к ней с добротой и заботой. Он понимал Реша, который хотел породниться с графом, да и мысли о добром отношении к сестре тоже были не лишними: дать ей возможность пройти через обряд, а не стать простой кашасерой тоже было не последним желанием. Он понимал Решью, которая так вовремя взбунтовалась, отказываясь от неприятного для нее мужчины. Словом, он понимал всех: мотивы, поступки… Но решать, как со всем этим поступить, придется ему — здесь и сейчас. Подмывало прийти и забрать ее. Он знал, что никто не воспротивится, кроме самой девушки, но, когда это кто-то спрашивал желания женщины?.. Однако что-то внутри говорило, что радости ему такой шаг не принесет, а видеть в её глазах лед, изо дня в день лед… Ларош неосторожно сжал ножку бокала и хрупкий сосуд растрескался в руке и он недоуменно посмотрел на струйку вина, стекавшую по его стиснутой в кулак ладони. Колкое стекло занозило руку и он наконец-то опомнился, стряхнув остатки стекла в кучу к остаткам разбитого графина в углу он вновь задумался. Но деятельная натура не позволяла страдать, и, опустошенный, слегка одурманенный вином, Ларош направился в лабораторию — именно там можно было забыть о сердечных терзаниях и продолжить то, от чего его отвлекали прекрасные глаза Решьи.
Вообще-то иметь лабораторию в жилых помещениях запрещалось, но кто запретит что-то будущему графу, да и проверять его — примерного студента — никто не стал бы. Поэтому он и приспособил кабинет под лабораторию, где проводил свои маленькие опыты. И, странное дело, углубившись в древние свитки, он вновь с головой окунулся в забытый в последнее время азарт исследований и вынырнул только ближе к утру. Сердечные страдания отошли на второй план, ибо именно сегодня постоянно ускользающая мысль наконец-то оформилась в наметки так давно потерянного заклинания, отголоски которого он уже год выискивал по старым записям магов времен Большого исхода…
Глава пятая. В гостях у шаргов
Лес неуловимо менялся, нет, его густота и дикость остались, но для меня он вдруг начал выцветать. Если весь этот мир воспринимался мной как яркая, блестящая картинка, то сейчас все вокруг потемнело, как будто слезла позолота и истрепались края видовой открытки, какой предстало для меня это место. Я ехала позади магов и ощущала пустоту, которая вдруг меня окружила.
— Подождите, — невольно окликнула магов тут же пожалев о своей несдержанности.
Но оба сразу натянули поводья, как будто только и ждали моего окрика. Как выяснилось мгновением позже, поводом для остановки послужил вовсе не мой голос… Просто на дороге, прямо перед всадниками, появился человек…
Я жадно рассматривала его поджарую, слегка сутулую, но еще довольно крепкую фигуру. Волосы цвета черненого серебра перетягивал кожаный шнурок, более широкий на лбу и сужающийся к краю, длинная борода лопатой лежала на груди. Он не был стар, но возраст зрелости уже миновал и плавно катился к закату. Каре-желтые глаза глядели цепко, и палку, на которую он опирался, мужчина носил вовсе не для поддержки бренного тела, а как жестокое оружие, которым в любой момент мог воспользоваться.
