Матёрый вор и убийца, ночной кошмар Киева и окрестностей, вытаращил на Чародея ошарашенные глаза и с хрустом сжал кулаки, царапая столешницу, но вряд ли замечая это. Голос князя, тот самый, в котором слышны были раскаты далёкого грома, рёв и треск дальнего пожара, вой и свист бури, ломавшей толстенные старые дубы, будто заворожил его. Хотя, почему будто? Гипнотической силы Всеслав и впрямь не пожалел. Но уж больно ставки были высокими.
О том, когда ночной владыка Киева сломал ногу, и много о чём ещё, рассказал Буривой. Он по счастью оказался на подворье, куда пришёл с Домной из собора. А там о чём-то имел беседу со святейшим патриархом Всея Руси. И, судя по довольному блеску зрячего глаза, вполне успешную. На радостях, видимо, он и рассказал великому князю всё, что знал про князя тайного, воровского. И про ногу, и про, по слухам, родной его город, Белоозеро. И про другие легенды, например, о том, что род свой Звон выводил от самого Синеуса, брата варяга Рюрика, с которого, как уверяли в моём времени, началась история Русской государственности. Теперь я точно знал, что это было не так.
Рюриков братец нрав имел лёгкий, а руку тяжёлую, поэтому наследников у него наверняка было достаточно, но заявлять об этом прилюдно не стремились ни они сами, ни их матери. Один из таких незаконных детей, которых согласно «Русской Правде», писаной после Ярославом Хромым, называли грубо, но вполне однозначно, выбрал себе путь ратника. А потеряв в одном из сражений ногу — ночного ратника. Выброшенный из дружины калека собрал вокруг себя таких же недовольных из ветеранов и гражданских — и выступил с необъявленной войной на внутреннем фронте, тайно, грамотно, нанося удары в разных местах и не оставляя следов. Так началась, по версии великого волхва, история организованной преступности на Руси. Ночные князья сами выбирали и тайно растили-пестовали наследников. Из пяти-семи оставляя одного, лучшего. У них лествичного права не было, их сила прибывала вернее и быстрее. Но знали о том считанные единицы, тайны передавались из уст в уста, не выходя за пределы очень узкого круга посвящённых. Небывало повезло, что Ладомир перед гибелью успел ввести в него Буривоя, лучшего из учеников. Как чуял беду. И не меньшим везением было то, что ученик тот поведал то, что знал, Всеславу. Пусть и удивившись интересу великого князя к этой изнанке жизни, которого ни один из его предшественников не проявлял.
Старая правда, что велела чтить старших, оберегать слабых, помогать увечным и хворым родичам, была в чести́ у ночных князей. И это тоже было очень удачно.
— При видоках, по покону Старых Богов и древней Правде, иду я, Звон Белозёрский, под руку старшего брата Всеслава Полоцкого, чтоб слушать и нести волю его, — проговорил глухо воровской князь. Тяжело выбравшись из-за стола и опустившись на одно колено. Мучительно сморщившись от боли в давным-давно изувеченной левой ноге.
— Своим словом, по покону Старых Богов и древней Правде принимаю я под свою руку Звона Белозёрского и людей его, от мала до велика, сколь бы их ни было, и клянусь беречь их и вреда им не чинить, покуда слышат и несут они волю мою, — отозвался в полной тишине Всеслав. Подходя к вору и помогая ему подняться.
— Вставай, братко. Гнат, шумни́, чтоб перекусить да выпить принесли. Праздник у нас — семья выросла. Да прилично так, думаю.
Чародей опять не ошибся. Звон был готов в течение двух-трёх седмиц поставить под не существовавшее пока ружьё почти тысячу опытных бойцов. Да, опыт их значительно отличался от Яновых или Алесевых и тем более не шёл ни в какое сравнение с Гнатовыми, но — тысяча! Тем более, что при наличии желания и времени каждому можно было найти применение в соответствии с, так скажем, индивидуальными особенностями. Желание было обоюдным. Хватило бы времени.
В бытность мою главным врачом районной больницы такое тоже случалось. Помнится, устал я слушать жалобы заведующего скоропомощным гаражом на одного из водителей. Тогда скорая ещё не выделялась отдельной структурой, работая под крылом больницы. А Славка, их старший, был именно что зав.гаром, к медицине имея отношение исключительно тем, что отец его был у нас рентгенологом и моим другом. А с Веней, водителем-механиком у них не складывалось — хоть тресни. Щуплый и лысоватый Слава для статного красавца Вениамина авторитетом не был, и от этого чувствовал себя в рабочем коллективе неуютно. Веня же на распоряжения руководства имел свой собственный взгляд, снисходительный, поверх того, что он на те распоряжения привычно клал.
После суток дежурства в хирургии, злой и невыспавшийся, я вызвал их обоих и не стесняясь в выражениях объяснил своё ви́дение ситуации. В результате Славе нашли нового водителя, а Веня перешёл в начальство больничной фабрики-кухни, где в окружении пышных сестёр-хозяек, поварих и буфетчиц расцвёл ещё ярче, раскабанев за год так, что и не узнать стало. Потом, в девяностые, он открыл своё дело, торговал на рынке и выкупил заводскую столовую, переоборудовав её под цех полуфабрикатов. Когда было совсем тяжко — привёз два «ГАЗона» продуктов для пациентов и врачей. Бесплатно. Слава к тому времени перебрался на невысокий, но руководящий пост в облздрав, где помогал в меру сил с финансированием, но в основном информативно. Даже когда вокруг кошмар и полный развал всего, можно работать. Были бы желание и время.
Всеслав со мной согласен был полностью, а его память подкинула несколько примеров, как похожие ситуационные перемещения проводил он сам, его отец и дед. Чаще всего, добиваясь улучшения. Мы продолжали думать одинаково, невзирая на тысячелетнюю пропасть между нами.
Под еду и напитки разговор пошёл бодрее. Пото́м. Сперва, как требовали ритуалы, надо было угостить посетителя, нежданно перешедшего в статус практически родственника, и выслушать благодарности и восхищения, сообразные моменту.
— Ох и ядрён же у тебя квасок, князь-батюшка! — сипло выдавил вожак воров и убийц, утирая выступившие слёзы. — Интересно, хрен рубленый кладут, или прям целиковый?
Всеслав никогда не задумывался о рецептуре кваса, а интересу и дегустационным способностям гостя удивился.
— Хрен-то его знает, как они его туда кладут или макают, — с усмешкой ответил он, — погоди, это ты ещё настоек наших не пробовал.
— Всеславовка? Знатная вещь! Наши все оценили. Удобно: и от ссадин с порезами помогает, и от мозолей, и душу лечит, особенно та, что с перцем жгучим! — закивал согласно Иван.
Скрипнула дверь, дав понять, что зайдут не Гнатовы нетопыри, и впустила зав.столовой. Почуяв важную секретность или, может, получив указания от Буривоя, наш «столик» она обслуживала лично, без «лебёдушек». В разговоры не мешалась, глазами да носом по сторонам не водила. Но и второй её заход, теперь с несколькими флягами, так удивившими Болеслава далеко отсюда, снова будто заморозил Звона на полуслове. Проводив Домну глазами до скрипнувшей снова двери, он отмер:
— Хороша́ баба. Мужа её, Всеволода-покойника, знавал я. Помню, прибегают двое побитых, да жалуются, что пасечник один за место на торгу платить отказывается. Тогда спокойно было, я вышел сам глянуть. А он как раз ещё троих ребятишек моих в пыли валял возле своей телеги. Подошёл я, разговорились, знакомцев общих нашли. А чего ты так смотришь? Когда клич княжий приходил, мои тоже ополчаться шли. Что мы, не русские что ли? Мне тогда семнадцать минуло, когда с Ярославовой дружиной в Мазовию на лодьях пошли. Там и со Всеволодом перевидеться могли бы, да не довелось. Он на переднем краю был, а наши все, вольные, следом шли. Я к нему потом частенько заезжал, на пасеку-то. Мирно там было у них, привольно. Эти двое так глядели друг на дружку, да на деток, аж на сердце теплело…
Всеслав слушал, не подавая и вида, что о жуткой тяжёлой истории Домны знал хоть что-то. Держался равнодушным, как обычно, и Гнат, разливая по лафитничкам перцовую.
