Я смотрел на него.
– Сёма.
– Я.
– Ты эту мысль готовил.
– Готовил.
– Когда.
– Последние две недели. Я видел, что у тебя май в голове. Думал, что сказать.
– И придумал.
– Придумал.
– Хорошо.
Помолчали.
– Сёма.
– Я.
– Это меня не сразу отпустит.
– Знаю. Я не для «сразу». Я для того, чтобы было сказано.
– Хорошо.
– Будешь думать дальше. Сам.
– Буду.
Я думал дальше.
Думал, что май – это не только моя личная дата. Это объективная точка во времени, в которой мы все находимся. Я в этой точке думал так, как думал. Дёмин в это время выздоравливал в Виннице. Тарасов где‑то на марше под Бухарестом. Бережной командовал корпусом на втором Белорусском.
Шмыгалёв в Молдавии. Иваньковский на западной границе. Корнилов и Гаранин в дивизиях. Все они в этом самом мае сорок четвёртого года живут какую‑то свою жизнь, и никто из них, наверное, не думает «май, Берлин, не вышло». У них в голове другое. У каждого своё.
Это значит, что мой счёт по «маю сорок четвёртого» был моим личным счётом. Не их.
Это была важная мысль.
Если счёт мой, то и отпускать его мне. И моя задача не в том, чтобы внешне всё совпало с моей внутренней арифметикой, а в том, чтобы то, что я мог, я сделал.
Я мог. Сделал.
Сделал не на десять процентов больше, чем должен был, не на пятьдесят. Сделал по своей мере.
Это было, может быть, главное, что я понял за весь май сорок четвёртого.
Огурцов это видел и не комментировал.
Десятого мая Конев вернулся из Москвы.
Я зашёл к нему утром, как обычно. Он принял меня в своём кабинете. Лицо у него было – не уставшее, а сосредоточенное. У него такое бывало, когда впереди было большое дело.
– Подполковник.
– Так точно.
– У меня известие.
– Слушаю.
– В Москве на совещании было решено по летним операциям. На центральном направлении – главный удар. Белоруссия. Жуков и Василевский будут координировать. Конев на втором плане, поддерживает с юга.
– Понимаю.
– Я получил указание. Меня переводят в Москву на месяц, потом возвращаюсь сюда. Здесь будет Калюжный, фронт переходит на оборону до начала операции.
– Понятно.
– Но это не главное.
– Слушаю.
– Жуков попросил вас.
Я молчал.
– Куда.
– К себе. На первый Белорусский фронт. На главное направление.
– Когда.
– С пятнадцатого мая. Через четыре дня.
– Понятно.
Конев смотрел на меня.
– Ларин.
– Да.
– Я бы вас оставил. У меня вы – рабочая сила, к которой я привык. Но Жуков просит лично.
– Я понимаю.
– Это его прежнее намерение, я думаю. Декабрь сорок третьего, когда он с вами говорил.
– Видимо.
– Тогда обещал «после войны вернёмся». Сейчас вернулся раньше.
– Раньше.
Конев помолчал.
– Подполковник.
– Да.
– Я не буду много говорить. Скажу только. Спасибо вам.
– Не за что.
– За что. У меня дивизии в группе теперь думают. С декабря сорок третьего я это вижу. До этого думали меньше.
– Это работа.
– Это ваша работа.
– Это общая работа.
– Хорошо. Общая.
Я смотрел на него.
– Конев.
– Да.
– У меня к вам последняя просьба.
– Слушаю.
– Когда Дёмина перевозят в Москву, я бы хотел, чтобы это было через ваши каналы. Не через мои новые у Жукова.
– Почему.
– Потому что ваши проверены. Я знаю, как работают. Я не уверен ещё, как будут работать у Жукова.
– Понимаю.
– И ещё. Я к Дёмину в Москве заеду в первые недели работы у Жукова. Если вы спросите Жукова от себя, он, скорее всего, пропустит. Если я попрошу сам, может быть сложнее.
– Я попрошу. Сразу.
– Спасибо.
– Не за что.
Конев помолчал.
– Ларин.
– Да.
– Я слышал, у вас живые ближние есть в нашем фронте.
– Восемь.
– Восемь.
– Из тридцати восьми всего.
– Это много мёртвых.
– Это много.
– И живых – тоже много.
– Тоже много.
– Хорошо.
Конев встал. Подошёл к окну, постоял.
– Подполковник.
– Да.
– Скажу одну вещь. Личную. Без свидетелей.
– Слушаю.
– Я с вами полтора года работал. Это много. У меня раньше из «моих личных» инструкторов было двое. Один умер ещё до войны, второй пропал в сорок втором. Вы третий.
Я молчал.
– Я не сентиментален, вы знаете. Но скажу – мне будет вас не хватать.
– Конев.
– Да.
– Я тоже без сентиментальности. Мне будет вас не хватать.
– Хорошо.
– И – я к вам ещё буду заезжать. По линии у Жукова. Не «гостем», а по делу. Жуков не возражает заездам командиров его фронта в южные фронты. Это нормальная практика.
– Я знаю. Заезжайте.
– Заеду.
– Хорошо.
Я козырнул. Пошёл к двери.
– Ларин.
Я остановился.
– Да.
– Огурцов с вами.
– Со мной.
– У Зыкина к нему просьба будет через час.
– Какая.
– Зыкин сам скажет.
– Хорошо.
Я вышел.
В коридоре стоял Зыкин у своего стола.
– Подполковник.
– Зыкин.
– Слышали.
– Слышал. С пятнадцатого мая к Жукову.
– Я знаю. Сам шифровку принимал.
– У вас просьба к Огурцову.
– Да.
– Какая.
– Хочу с ним проститься нормально.
Я смотрел на Зыкина.
– Зыкин.
– Да.
– Это серьёзная просьба.
– Серьёзная.
– Огурцов с вами полтора года через коридор.
– Это много.
– Это много.
– Я сегодня вечером скажу ему. Он зайдёт к вам.
– Хорошо.
– Зыкин.
– Да.
– Я тоже хочу.
– С кем.
– С вами.
Зыкин помолчал.
– Подполковник.
– Подполковник.
– У меня сегодня в семь вечера ужин в столовой. Один. Если придёте, поужинаем.
– Приду.
– Хорошо.
В семь вечера я пришёл в столовую.
Зыкин уже сидел, ждал. Перед ним каша, хлеб, чай. Передо мной поставили то же самое. Столовая была почти пустая – командующий уехал в Москву по дальним делам, штаб работал на пониженных оборотах.
– Зыкин.
– Подполковник.
– Я хочу сказать спасибо.
– За что.
– За всё, что вы делали полтора года. Не «как адъютант командующего», а лично.
– Я не делал ничего лично.
– Делали. Вы передавали в обе стороны то, что нельзя было передать по службе. Вы сказали Коневу про мать Огурцова. Вы сказали мне про сына Конева. Это не «работа адъютанта».
Зыкин помолчал.
– Подполковник.
– Да.
– Это была моя работа. Просто моя личная.
– Тогда – спасибо за личную работу.
– Не за что.
Мы ели некоторое время молча. Каша была неплохая – в штабе фронта кормили чище, чем в дивизиях.
– Зыкин.
– Да.
– Расскажите про себя.
– Что.
– Что захотите. Я о вас полтора года практически ничего не знал, кроме «семья в Пятинах под Калугой, целая».
– Это и есть основное.
– Я знаю. Но есть, наверное, остальное.
Зыкин подумал.
– Подполковник. Я был учитель.
– Учитель.
– До армии. В сельской школе, в Пятинах. Преподавал арифметику и русский. Шесть лет, с тридцать четвёртого по сороковой. Потом призвали, и я в учительство больше не вернулся.
– Не вернулись или не успели.
– Не успел. Может, не вернусь и после.
– Почему.
– Потому что после Конева – учительство кажется мелким. Я к этой работе привык, мне в ней удобно. После войны Конев меня к себе зовёт, говорит «возьму к себе ординарцем уже не в штабе, а в Москве, в Минобороны». Я пока не решил.
– Это серьёзное предложение.
– Серьёзное. Полковничье звание в перспективе. Это много для учителя из деревни.
– А вы хотите.
– Я не знаю.
Я кивнул.
– Зыкин.
– Да.
– Я тоже не знаю.
– Что не знаете.
– Что буду делать после войны. У меня Жуков в декабре сказал «после войны вернёмся». Сейчас вернулся раньше, но не про «после». Сейчас просто перевёл к себе.
