– А когда «после»?
– Не знаю. Может, ещё раз спросит, может, нет.
– Подполковник.
– Да.
– Если спросит, что ответите.
– Не знаю.
– Это нормальный ответ.
– Это нормальный ответ.
Зыкин съел ещё пару ложек, потом сказал:
– Подполковник. Я скажу одну вещь.
– Слушаю.
– Я думал о вас много за эти полтора года. Думал, кто вы.
– И?
– И решил не думать.
– Почему.
– Потому что неважно. У вас работает то, что у вас работает. От кого оно у вас, от природы или от чего‑то другого, не моё дело. Я этим решением освободил голову.
– Это разумно.
– Это нормально. У меня в учительстве то же самое было. Не каждый ребёнок поддаётся объяснению, как у него учится. Некоторые просто учатся, и всё. Это не «талант» в книжном смысле, это просто отдельное устройство головы. Я их учил, не разбирая.
– И со мной.
– И с вами. Я вас «учил» в смысле, я с вами работал по своей линии. Передавал в обе стороны. Это была моя версия.
– Спасибо, Зыкин.
– Не за что.
Доели. Зыкин сложил ложку.
– Подполковник.
– Да.
– У меня к вам последняя просьба.
– Слушаю.
– Если в Москве пересечётесь с Жуковым лично, спросите его про меня. Я хотел бы знать, видит он у себя меня или нет. Конев меня к себе зовёт, как я сказал. Я бы пошёл, но если бы Жуков предложил, может, выбрал бы Жукова. Это короткий путь к Москве.
– Я спрошу.
– Не настойчиво. Просто прокиньте слово.
– Прокину.
– Спасибо.
– Не за что.
Мы встали. У выхода из столовой я протянул руку. Зыкин пожал. Сильно, по‑крестьянски.
– До свидания, Зыкин.
– До свидания, подполковник.
– Не «до свидания» в смысле «прощайте». А в смысле «до встречи».
– Я понимаю.
Огурцов ходил к Зыкину в этот же вечер.
Он вернулся в наш барак к десяти. Лёг на свою койку. Я лежал на своей.
– Сёма.
– Я.
– Как с Зыкиным.
– Нормально.
– О чём говорили.
– О деревне. У него Калуга, у меня Алтай. Думали, кто из нас дальше от Москвы. Я дальше.
– Это всё.
– Это всё за словами. Без слов – другое.
– Что другое.
– Прощались.
– Окончательно.
– Не «окончательно». Просто прощались. На следующую встречу – посмотрим.
– Хорошо.
Огурцов закурил.
– Серёж.
– Я.
– Ты сегодня сказал Зыкину спасибо.
– Сказал.
– И раньше говорил.
– И раньше.
– Ты в начале мая сказал, что у тебя начинаются «спасибо» чаще.
– Сказал.
– Это уже не «начинаются». Это «стали». Каждый день кому‑то спасибо.
– Это плохо.
– Это хорошо. Это значит, что ты живой.
– А раньше не был.
– Был. Но другой.
– Какой.
– Сдержанный. Раньше ты «спасибо» одно говорил, потом думал и сидел. Сейчас говоришь и идёшь дальше.
– То есть быстрее.
– Не «быстрее». Естественнее.
– Хорошо.
Огурцов докурил.
– Серёж.
– Я.
– Я тебе одну вещь не сказал.
– Слушаю.
– Зыкин мне в коридоре, когда я заходил, передал листок.
– Какой.
– Адрес. Жены Шукшина. В Москве.
– Я этот адрес и так помнил. Я его в записной книжке Шукшина видел.
– Зыкин просил передать тебе с напоминанием, что заехать.
– Я и собирался.
– Знаю. Зыкин просто хотел напомнить. Он за тебя думает иногда.
– Я заметил.
– Тогда – заедешь?
– Заеду. Перед тем как к Жукову. Завтра отпрошусь у Калюжного на день.
– Я с тобой.
– Со мной.
К Калюжному я зашёл утром.
– Калюжный.
– Подполковник.
– Я бы хотел на один день отъехать.
– Куда.
– В Москву. К жене покойного полковника Шукшина. Передать кое‑что от него.
Калюжный посмотрел на меня.
– Это раньше Конева не делалось.
– Не делалось.
– Почему сейчас.
– Потому что Шукшин умер в марте, я в Москву по службе не ехал тогда, не мог совместить. Сейчас перед переводом удобно. Если поедете в Москву через четырнадцатого числа, у меня будет лишний день.
– Один день.
– Один день.
– У Конева бы попросили?
– У Конева попросил бы.
– Тогда я разрешу.
– Спасибо.
– Не за что.
Калюжный помолчал.
– Подполковник.
– Да.
– У меня вопрос личный.
– Слушаю.
– Вы к Жукову уходите.
– С пятнадцатого.
– Это повышение.
– По должности – да.
– Огурцов с вами.
– Огурцов со мной.
– А Игнатов.
– Игнатов – шофёр фронтового штаба. У меня его не будет на новом месте, скорее всего.
– Не знаю, как там у Жукова.
– Я тоже не знаю. Но мой шофёр должен быть штатный по новой линии.
– Игнатов жалко.
– Знаю.
– У него что в планах после.
– Я не знаю. Я ему обещал связаться после войны.
Калюжный кивнул.
– Я Игнатова перепишу в собственный штат при отъезде Конева. Он со мной останется.
– Спасибо, Калюжный.
– Не за что. Он хороший шофёр.
– Лучший.
К Игнатову я подошёл в гараже после обеда.
Он мыл свою машину. У него была привычка мыть машину сам, даже когда был штатный мойщик.
– Игнатов.
– Подполковник.
– У меня известие.
– Знаю. Уезжаете.
– Откуда знаешь.
– В штабе все слышали к утру.
– Сёма что‑нибудь говорил?
– Сёма не говорил. Но я по нему понял ещё вчера.
– Как.
– Он стал прощаться с людьми. Старшина Кравцов вчера у него час сидел. Зыкин сегодня. Это значит, скоро уезжаете.
– Игнатов.
– Да.
– Калюжный тебя берёт в свой штат после отъезда Конева.
– Знаю.
– Когда узнал.
– Калюжный мне сказал час назад.
– Это хорошо.
– Хорошо.
– Я бы тебя взял к себе, но у Жукова свой шофёр будет.
– Знаю.
– Когда война кончится, найди меня.
– Где искать.
– Я не знаю где. Если в Москве – в Минобороны или в Академии. Если не в Москве – спроси у Дёмина в Москве, он будет знать.
– Хорошо.
– Игнатов.
– Да.
– Я тебя в тетради не пишу, потому что ты живой и я надеюсь, ты живым останешься.
– И я надеюсь.
– Если что – Калюжный знает, передаст.
– Знаю.
Я смотрел на Игнатова. Он стоял в фартуке поверх гимнастёрки, держал тряпку. Простое крестьянское лицо, серые глаза, привычка молчать. С июня сорок третьего рядом со мной, год без двух недель. Тысячи километров за рулём.
– Игнатов.
– Да.
– Спасибо.
– Не за что.
– Будем встречаться.
– Будем.
Я кивнул, пошёл.
Двенадцатого мая мы вылетели в Москву.
Не на машине, а самолётом – Конев распорядился за день до отъезда. У него были связи в авиации фронта. Самолёт был военно‑транспортный, тесный, но быстрый. Огурцов летел в первый раз. Поначалу вцепился в скобку рукоятки, потом – постепенно – расслабился.
– Сёма.
– Я.
– Как.
– Не страшно. Просто непривычно.
– Это нормально.
– Я в первый раз – над землёй.
– Я знаю.
– Серёж.
– Я.
– Высоко.
– Высоко.
– А вниз – далеко.
– Далеко.
– Я смотрю и думаю. У моих в Кубышево всю жизнь – две версты от деревни до соседней. Я сейчас полтонны металла надо мной и под мной, лечу триста километров в час. Это – мир другой.
– Это мир другой.
– Я не привыкну к этому.
– Не нужно привыкать. Один раз слетал, и слетал.
– Один раз – точно.
– У Жукова летать ещё придётся.
– Тогда два раза.
– Может, и больше.
– Тогда не «не привыкну». Тогда «постепенно».
– Постепенно.
Я смотрел в иллюминатор. Внизу шли поля, перелески, реки. Украина в мае сорок четвёртого года, освобождённая, восстанавливающаяся. С высоты она выглядела ровной и чистой. Ничего не показывало, что здесь два года назад была война.
Я подумал – это мой третий полёт в этой жизни. Первый – на тот свет от трухлявого столба в Раменском. Второй – обратно в красноармейца Ларина в теплушку под Брест. Третий – сейчас, на «Дугласе» в Москву.
