– Я знаю.
– Тогда – до свидания.
– До свидания, Конев.
Мы пожали руки. По‑простому, без церемоний. Конев держал секунду дольше обычного. Потом отпустил.
Я вышел.
* * *
В коридоре Зыкин стоял у окна.
Не у стола – у окна. Смотрел на улицу. Это было не его место. Я понял – ждёт.
– Зыкин.
– Подполковник.
– Спасибо – за всё.
– Не за что.
– И за Городище.
– Нашёл по архиву. Это не сложно, если знать, что искать.
– Всё равно.
Зыкин помолчал.
– Подполковник.
– Да.
– Я вам одно хочу сказать. Личное.
– Слушаю.
– Я с Коневым с сорок второго. Двух лет ещё не прошло. За эти два года я много видел людей, которые к нему приходили. Командиры, операторы, приезжие из Москвы.
– Да.
– Вы первый, кого он позвал в ту комнату с двумя стаканами.
Я смотрел на Зыкина.
– Это так важно.
– Это очень важно. Я там был один раз за два года. По особому случаю.
– По какому.
– Когда он мне про сына сказал. В сорок третьем.
Я молчал.
– Зыкин.
– Да.
– Вы с ним – близки.
– Я его адъютант. Это особое положение.
– Я понимаю.
– Я вам это говорю не для того, чтобы вы почувствовали себя отмеченным. Я говорю, чтобы вы понимали: Конев – человек, который не показывает. Когда показывает – это настоящее.
– Я понял.
– Хорошо.
– Зыкин.
– Да.
– Я приеду к Коневу после войны.
– Я знаю.
– И – к вам в Калугу.
– Адрес у Огурцова.
– У Огурцова.
Мы кивнули друг другу.
Я пошёл к нашему бараку.
* * *
Огурцов собирался. У него было немного – вещмешок, кисет, тетрадь с его именами. Он всегда собирался быстро. За три года привык.
– Сёма.
– Я.
– Конев звал меня в ту комнату – с двумя стаканами чая.
Огурцов поднял голову.
– Это первый раз?
– Зыкин говорит – да.
– Хорошо.
– Ты знал про эту комнату.
– Зыкин рассказывал в декабре.
– Когда.
– Когда мы здесь появились, в октябре. Он мне сразу рассказал про штаб – что и как. Это по‑старшинский так делается: сначала знаешь территорию.
– Ты и Зыкин – спелись быстро.
– Мы одинаковые.
– Да.
Я сел на свою пустую уже койку. Матрас голый, вещи собраны.
– Сёма.
– Я.
– Скучать не будешь по Конева штабу?
– По людям буду. По штабу – нет. Штаб – это место. Место не жалко.
– А Зыкин.
– По Зыкину буду. Хороший человек.
– Ты ему сказал.
– Сказал вчера.
– Что.
– Что было рядом находиться. И – что у меня в деревне есть знакомые его краёв. Я ему написал адрес одного мужика в Калужской – если будет до меня надобность связаться.
Я смотрел на Огурцова.
– Сёма. Ты выстраиваешь свою сеть.
– Это не сеть. Это люди, с которыми мне было хорошо рядом. Я их не теряю.
– Как я свою тетрадь.
– Немного другое, но похоже.
– Хорошо.
– Серёж.
– Я.
– Игнатов во дворе.
– Пошли попрощаемся.
Мы вышли.
Игнатов стоял у машины – той самой, нашей. В двенадцать он нас довезёт до станции, потом машина останется при Конева штабе. У Жукова будет своя, новая.
– Игнатов.
– Подполковник.
– Спасибо.
– Не за что.
– Вы хорошо нас возили.
– Старался.
– Кузьмин. Корень. Под Уманью – по раскисшей дороге – никуда не съехали.
– Я дорогу знаю.
– Знаете. После войны – адрес мой у Огурцова.
– Знаю.
– Не пропадайте.
– Не пропаду.
Огурцов пожал Игнатову руку. По‑крепкому. Игнатов кивнул – тоже крепко.
Мы вернулись внутрь, взяли вещи. В двенадцать сели в машину.
* * *
Дорога к Жукову заняла трое суток.
Поездом до Киева, потом на оперативной машине Жукова – нас встретили на вокзале, офицер связи с предписанием и машиной. Офицер связи был молодой, лейтенант, чёткий. Назвал своё имя, проверил наши документы, сел за руль.
В машине Огурцов достал свои бумаги с именами.
– Серёж.
– Я.
– Я готов. Диктую.
– Давай.
Я открыл тетрадь. На последних чистых страницах. Это будет его раздел – Огурцов, Семён Иванович, деревня Кубышево, Алтайский край. Его список.
– Первый. Рядовой Трофимов Михаил Степанович, тысяча девятьсот двадцать второй год, деревня Верхние Лапти, Рязанская область. Погиб в июле сорок первого, под Брестом, в первый день.
– Он в первый день погиб.
– В первый день. Рядом с нами в теплушке сидел. Когда бомба упала, накрыло.
– Я помню. Я его не записал тогда.
– Я помню. Поэтому начинаю с него.
Я написал.
– Второй. Рядовой Гоголев Пётр Алексеевич, год не знаю. Из Белоруссии. Мы его подобрали в лесу, под Брестом, он был раненый, шёл трое суток. Фамилию назвал сам. Умер на третьи сутки, как мы его несли.
– Это до Капустина.
– До Капустина. Мы его под берёзой оставили, когда он умер. Я помню берёзу.
– Я тоже.
– Третий. Сержант Никитин Алексей Васильевич, тысяча девятьсот восемнадцатый год. Командир отделения у Рудакова. Погиб в августе сорок первого, под Вязьмой.
Так мы ехали два часа. Огурцов диктовал – ровно, без пауз, без лишних слов. Иногда добавлял деталь – «он смеялся громко», «он любил папиросы без фильтра», «он был высокий, с рыжей бородой». Я записывал всё.
К концу второго часа в тетради прибавилось восемьдесят четыре имени.
– Сёма.
– Я.
– Это больше, чем ты говорил.
– Я думал – около ста. Пока диктовал, выходит меньше.
– Восемьдесят четыре.
– Достаточно.
– Некоторых ты помнишь очень подробно.
– Я всех помню. Просто некоторых – с деталями, некоторых – только лицо.
– Это три года.
– Три года.
– Сёма.
– Я.
– Ты никогда не говорил, что носишь их в голове.
– Ты не спрашивал.
– Я думал, ты живёшь настоящим.
– Я живу настоящим. Но прошлое – рядом. Оно не мешает.
– Как ты держишь их, не путаясь.
– Как ты держишь свои. Каждый отдельно. Каждый на своём месте. Это просто память.
– Не просто. У меня тетрадь, у тебя – ничего.
– У меня голова. Это надёжнее тетради.
– Тетрадь не горит.
– Голова тоже не горит, если за ней следить.
Лейтенант‑водитель ехал молча, не вмешивался. Я заметил, что он иногда смотрел в зеркало – не на дорогу, на нас. Потом отводил взгляд.
– Лейтенант.
– Да, товарищ подполковник.
– Слышите, что мы диктуем.
– Слышу.
– Вас это не тревожит.
– Нет.
– Почему.
– Потому что это правильно. У меня тоже есть такой список.
– Свой.
– Свой. Небольшой, я воюю с сорок третьего. Но есть.
– Как вас зовут.
– Лейтенант Шабалин Иван Тимофеевич.
– Шабалин. Сколько у вас.
– Около двадцати.
– Если хотите – запишу к себе тоже.
Шабалин помолчал.
– Это можно?
– Мне – можно. Я сейчас собираю общую тетрадь.
– Тогда – запишу.
– После приезда. Сейчас за рулём.
– После приезда.
Огурцов из‑за моего плеча сказал тихо:
– Серёж.
– Я.
– Ты теперь собираешь у всех.
– Видимо.
– Это хорошо.
– Хорошо.
* * *
К штабу Жукова мы прибыли на третий день, утром.
Штаб располагался в белорусском городке – я не хочу называть точное место, потому что оперативная обстановка тогда была деликатной. Большой дом с колоннами, бывший советский райком. Вокруг – охрана, связисты, грузовики.
Жуков принял нас через час после прибытия. Адъютант провёл.
Кабинет у Жукова был рабочий. Большая карта, стол, телефоны – их было много, штук восемь, разного цвета. Жуков стоял у карты спиной к нам, когда мы вошли. Обернулся.
