– Я работал быстрее. У Конева за месяц – двенадцать дивизий.
– Здесь – иначе. Здесь дивизии обкатанные. Не форсированное обучение нужно, а – точечная настройка.
– Понял.
– Основное – стыки. Жуков вам уже говорил.
– Говорил.
– Хорошо. Тогда – завтра начинаете.
– Так точно.
– Вопросы?
– Один. Огурцов при мне – с доступом на любой уровень?
– С любым. Жуков подписал.
– Хорошо.
– Свободны.
Я взял папку. Вышел.
* * *
В нашей комнате – нас разместили вдвоём, как обычно – Огурцов лежал на койке, смотрел в потолок.
– Сёма.
– Я.
– Как тебе здесь.
– Непривычно.
– Чем.
– Масштаб. У Конева – всё понятно. Здесь – слышно, как большая машина крутится.
– Это фронт под Жуковым.
– Другой.
– Другой.
Я сел за стол. Положил конверт Сереброва перед собой.
– Сёма.
– Я.
– Малинин дал мне письмо от Сереброва. Он написал в ноябре, до смерти.
Огурцов приподнялся.
– Ты откроешь сейчас.
– Сейчас.
Я открыл конверт.
Один лист. Убористый почерк Сереброва, каждое слово аккуратно.
'Ларин. Я пишу это в ноябре, потому что не уверен, что доживу до вашего приезда. Не потому что пессимист – просто реалист. Лёгкие сдают.
Я хочу, чтобы вы знали несколько вещей.
Первое. Когда я вас встретил в пуще в сорок первом, я написал рапорт. В рапорте была фраза о том, что вы – не тот, кого вписали в книгу. Я эту фразу не оговаривал служебно и не раскрывал. Это было моим решением, и я его не жалею. Зуев был прав, когда просил не задавать вопросов. Я выполнил его просьбу.
Второе. Вы выбрали поле вместо Генштаба. Это правильно. Я бы тоже выбрал поле на вашем месте. Кабинет для тех, кто устал от людей. Вы от людей не устали.
Третье. Блокноты Зуева. Они у меня. После моей смерти они перейдут к Малинину, с инструкцией передать вам после войны. Там двадцать два блокнота. В одном из них – та незаконченная фраза. Я её не дочитал за него. Вы тоже не обязаны. Но она будет у вас. Делайте с ней что хотите.
Четвёртое. Личное. Мне было хорошо работать с вами, даже заочно. Это редкость – когда человек, которому доверяешь бумаги, оказывается именно тем, кем кажется по бумагам. Вы именно тот.
Серебров.'
Я прочитал дважды. Положил.
– Сёма.
– Я.
– Он написал про Зуева. Блокноты будут у Малинина.
– После войны возьмёшь.
– После войны.
– Что ещё.
– Что я – именно тот.
Огурцов помолчал.
– Серёж.
– Я.
– Ты давно это знаешь.
– Знаю. Но приятно, когда такой человек подтверждает.
– Да. Приятно.
Помолчали.
– Серёж.
– Я.
– Ты сейчас – у Жукова. Это последнее место перед Берлином.
– Да.
– После Жукова – Берлин.
– После Жукова – Берлин.
– Сколько времени.
– До Берлина – год примерно. До операции Жукова – три недели.
– Три недели до начала.
– Три недели.
– Я готов.
– Я тоже.
Огурцов лёг обратно. Стал смотреть в потолок.
Я тоже лёг.
Думал.
За день я простился с Коневым, встретился с Жуковым, увидел Малинина, получил письмо Сереброва.
Это было много для одного дня. Может быть, слишком много. Но все эти события были нужными – каждое на своём месте.
Цепочка с Капустина и до Жукова. Три года. Много людей.
Все они сделали меня тем, кем я сейчас был.
За окном – белорусское лето. Июнь, тепло, вечерело. Где‑то далеко слышна была артиллерия – не близко, но слышна. Белоруссия ещё была вся за немцами. Через три недели это начнёт меняться.
Я закрыл глаза.
Спал.
Глава 7
Малинин дал мне список пятнадцати дивизий и три недели.
Три недели – это было мало. У Конева на двенадцать дивизий ушёл месяц. Но здесь работа другая: дивизии обкатанные, им не нужен метод с нуля. Нужна точечная настройка по стыкам – именно то, что я уже умел делать быстро.
Я начал с карты. Жукову готовил удар по группе армий «Центр» – белорусская группировка немцев, которая с сорок первого стояла как скала. Этот удар должен был пройти одновременно по нескольким направлениям, сходящимися, с целью окружить и уничтожить. По масштабу – больше, чем Корсунь. Больше, чем Сталинград.
Это я знал из той жизни. В нынешней – только угадывал по тому, как двигались части, как перегруппировывались штабы, какие разговоры шли в коридорах Малинина.
Первую дивизию – двести шестую стрелковую – я объехал в тот же день, как получил список.
Командир оказался полковник Веретенников, немолодой, с Финской. Он принял меня без удивления, без энтузиазма – привычный к инструкторам тип.
– Подполковник Ларин. – Веретенников. – Что хотите. – Стыки. – Какие именно. – Все. Слева, справа, с артиллерией.
Веретенников поднялся, подошёл к карте.
– Слева – восемнадцатая гвардейская. Справа – сто двадцать четвёртая. С артиллерией – дивизион приданный, я их с мая знаю. – Кто у вас на стыках координирует? – Адъютант по связи. – Один человек на два стыка? – Один. – Это слабо. – Это то, что есть. – Если я предложу решение – примете? – Посмотрим.
Час спустя у нас был план. Веретенников принял без споров, но и без восторга – как рабочую меру. Это был тот тип командира, с которым хорошо работать: он не мешает, но и не горит. Результат будет устойчивым.
Я переехал к следующей.
К концу первой недели я прошёл семь дивизий.
Огурцов ездил со мной. В каждой дивизии он быстро находил старшину, а через старшину – понимал настроение бойцов. Не официальное, а настоящее. Каждый вечер он мне говорил одну фразу – что‑нибудь вроде «в третьей дивизии люди устали, но держатся» или «в шестой – молодёжи много, но сержанты опытные, это хорошо». Это было точнее любого рапорта.
Среди этих семи был один трудный случай.
Сто восемнадцатая стрелковая, командир генерал‑майор Прокопов. Немолодой, с тремя орденами, выглядит уверенно. Принял меня хорошо, показал карту, всё объяснил. Стыки у него, по его словам, отлажены.
Я попросил посмотреть лично. Он согласился.
Мы объехали. Стыки были на бумаге. Связные группы числились в штабном журнале, но на левом фланге, где соседом стояла сто сорок вторая, никакой реальной координации не было. Командир левофлангового полка с командиром правофлангового полка сто сорок второй не общались. Вообще. С мая.
Я спросил Прокопова об этом осторожно. – Генерал. На левом фланге у вас связная группа к сто сорок второй по журналу с апреля. Последний доклад – пятнадцатого мая. Почему перестали? – Я проверю. – Буду благодарен.
К вечеру выяснилось: в мае два командира – мой и соседний – поспорили из‑за разграничительной линии, с тех пор не разговаривали. Оба считали, что правы. Никто не доложил выше.
Я попросил Прокопова организовать встречу обоих. Прокопов вздохнул, но позвал.
Встреча была короткой. Я не встревал. Просто сидел и слушал, как два полковника выясняют разграничительную линию. Когда они замолчали, не придя к выводу, я сказал одно: – Товарищи. Через три недели начнётся. Разграничительная линия, которую вы не можете согласовать, стоит вашим людям жизни в первый же день. Это достаточный аргумент, чтобы договориться сегодня?
Они переглянулись. Договорились за двадцать минут.
Прокопов после сказал мне тихо: – Подполковник. Как вы это сделали. – Я ничего не делал. Я спросил об аргументе, который они оба понимали. – Я мог так же. – Могли. Но вы слишком близко стояли. Им было важно, что вопрос задал посторонний.
Прокопов кивнул. – Приедете после войны – скажу вам то же самое о себе. – Приеду.
На пятый день я встретил Бережного.
Я знал, что он где‑то на этом фронте. По последним сведениям – генерал‑майор, командир корпуса. Но в каком именно – не знал. Увидел его случайно: он стоял у карты в штабе Малинина, когда я туда заехал с промежуточным отчётом.
