– Серёжа. – Бережной.
Мы обнялись. По‑сталинградски, как всегда.
– Ты теперь тут. – С десятого июня. А ты – корпус. – Корпус. С марта. – Какой. – Двадцать восьмой стрелковый. В него входит восемнадцатая гвардейская. – Твоя дивизия. – Уже не моя. Новый командир – Ставицкий, полковник. Хороший. – Скучаешь. – По дивизии скучаю. Корпус – другое. Больше бумаг, меньше земли под ногами. – Ты Жукова видел? – Видел. Один раз. Он меня знает по Курску. – Хорошо знает. – Хорошо.
Мы отошли в сторону от карты, встали у окна.
– Серёжа. – Я. – Иваньковский жив? – Жив. Я его в апреле видел. Не пьёт. – Хорошо. – Дёмин в Москве. – Знаю. Он мне писал. – Пишет? – Пишет. С мая начал. Говорит, скучно в госпитале, пишет всем подряд.
Я улыбнулся.
– Это хороший признак. – Очень хороший.
Бережной посмотрел на меня внимательно.
– Серёжа. Ты изменился. – В чём. – В лице. Спокойнее. – Устал, может. – Не устал. Спокойнее. Это другое.
Я думал.
– Бережной. Я принял кое‑что в мае. – Что. – Что май сорок четвёртого – не Берлин. – Ты об этом говорил в декабре сорок третьего. На Новый год у Иваньковского. – Говорил. Но принял только в мае. – Это долго. – Это было нужное долго. – Понимаю.
Он помолчал.
– Серёжа. У меня к тебе одна просьба. – Слушаю. – В мой корпус – зайди. Не по плану Малинина, просто – зайди. Там у меня в двадцать второй дивизии проблема с одним комполка. Я сам не справляюсь – слишком близко стою. – Когда. – Через два дня. После твоих семи дивизий. – Хорошо. – Серёжа. – Я. – Спасибо. – Не за что.
Через два дня я был у Бережного в корпусе.
Проблемный командир полка оказался подполковник Гущин – лет сорока, угрюмый, с тяжёлым взглядом. Я его с первых же минут понял: это был человек, который многое видел и от этого закрылся. Не равнодушный как Кузьмин – наоборот, всё чувствующий, но за толстыми стенами.
Я с ним не стал говорить про стыки. Спросил одно.
– Гущин. – Подполковник. – Как давно вы командуете этим полком. – С ноября сорок второго. – Это полтора года. – Да. – До вас кто был командиром. – Полковник Сазонов. Погиб в октябре сорок второго. – Вы его знали. – Знал. – Хорошо знали.
Долгая пауза.
– Хорошо.
Я ничего не добавил. Просто ждал.
Гущин посмотрел на меня.
– Подполковник. Вы зачем это спросили. – Чтобы понять, почему вы такой. – Какой. – Закрытый.
Гущин помолчал. Потом сказал – без злобы, просто:
– Это не ваше дело. – Вы правы. Не моё.
Я встал.
– Гущин. Я вам скажу одно, и уйду. – Слушаю. – Бережной меня к вам прислал, потому что беспокоится. Не за полк – за вас.
Гущин смотрел.
– Он беспокоится? – Да. Он не может вам сказать – субординация. Поэтому послал меня.
Долгая пауза.
– Подполковник. – Да. – Я – справляюсь. – Я вижу. Полк хорошо держит. Стыки в порядке, связь работает. По работе – всё нормально. – Тогда в чём проблема. – Ни в чём. Это Бережной – беспокоится.
Гущин кивнул. Что‑то в его лице чуть сдвинулось.
– Это он вас позвал. – Да. – Не Малинин. – Не Малинин. Бережной. – Хорошо.
Я уходил уже к двери, когда Гущин сказал:
– Подполковник. – Да. – Сазонов был хороший командир. – Знаю. – Откуда. – Вы полтора года тянете его полк без него. Это говорит о человеке, которого тянешь.
Гущин кивнул. Сел. Смотрел в стол.
Я вышел.
На улице Бережной ждал у машины.
– Серёжа. – Я. – Что он. – Он тянет. Из‑за Сазонова тянет. – Я думал. – Бережной. С ним нужно – не трогать. Он сам держит. Просто – пусть знает, что ты беспокоишься. – Он знает теперь? – Знает. – Как ты сказал. – Сказал, что ты беспокоишься. Что не можешь сам – субординация. – Это правда. – Я знаю.
Бережной помолчал.
– Серёжа. Ты это умеешь. – Что. – Говорить то, что человек не может сам о себе. Не обидно. – Это не умение. Это просто – смотреть. – Редко. – Редко.
Мы постояли.
– Бережной. – Я. – Ты Тарасова видел? – Видел в мае. Он в одиннадцатой армии, комполка. – Как он. – Хорошо. Вырос очень. Ты бы не узнал сначала. – Я верю. – Серёжа. Он про тебя спрашивал. – Что спрашивал. – Жив ли, где. Я сказал – жив, у Жукова теперь. Он сказал: «значит, дойдёт». – Это он правильно. – Я тоже так думаю.
К двадцать третьему июня я прошёл все пятнадцать дивизий.
Малинину сдал отчёт. Короткий – по каждой дивизии одна страница. Малинин листал, кивал.
– Хорошо. – По двум у меня рекомендации к замене комполка. – Кому. – Восьмой и двенадцатой. В восьмой – Стасюк, в двенадцатой – Буравцев. Оба держат, но без понимания. Это опасно на наступлении. – Жуков примет решение. – Я знаю. – По остальным? – По остальным – готовы. Стыки настроены, связные группы выставлены. У Бережного в корпусе отдельно – есть нюанс по Гущину, но это не служебное. – Понял.
Малинин закрыл папку.
– Ларин. – Да. – Завтра начинается.
Я знал. Двадцать третьего июня – дата, которую я помнил из той жизни. Три года после начала войны, день в день. Жуков выбрал эту дату намеренно или совпало – не знаю. Но совпадение говорящее.
– Знаю. – Где будете в первые дни. – Здесь, в штабе. По карте. Если нужно в дивизию – скажете. – Хорошо. – Малинин. – Да. – Письмо Сереброва я прочитал. – Что он написал – если хотите сказать. – Он написал, что я – именно тот.
Малинин кивнул.
– Он писал то, что думал. Серебров не льстил. – Знаю. – Значит – именно тот. – Видимо.
Я поднялся.
– Малинин. – Да. – Про книгу – я думал. – И? – Напишу. Не знаю когда, не знаю как. Но – попробую. – Хорошо. – Не обещаю, что выйдет. – Я не требовал обещания. – Тогда – просто скажу, что думал. – Этого достаточно.
В последние три дня перед двадцать третьим я объехал восьмую и двенадцатую дивизии – те самые, по которым у меня были вопросы к командирам полков.
Восьмая первая: Стасюк, командир полка в восьмой дивизии. Сорок лет, вроде опытный. Я его принял спокойно – поговорили, прошли по позициям. К вечеру я понял, что Малинину я написал правильно. Стасюк знал устав наизусть и действовал по нему точно. В стандартной ситуации он хорош. В нестандартной – растеряется. Наступление под Жуковым будет полно нестандартных ситуаций.
Я написал Малинину одну страницу. Без злобы, просто по факту.
Буравцев в двенадцатой оказался другим. Он был нестандартным – своим умом, но хаотичным. Координация у него была плохая не от равнодушия, а от избытка идей, которые он не успевал оформить в приказы.
Я провёл с ним два часа. Не учил – помогал структурировать. К концу второго часа у Буравцева на столе лежал простой лист с тремя пунктами на каждый тип ситуации по стыкам. Не метод – памятка.
– Буравцев. – Да. – Это не полная схема. Это минимум, чтобы не потерять нить в первые часы. – Это мне подходит. – Когда нить не потеряете – можете сворачивать памятку. – Я её в карман положу. – Хорошо.
На выходе Огурцов ждал. – Сёма. – Я. – Буравцев не плохой. – Видно было. – Ты следил. – Я всегда слежу.
Я сел в машину.
– Сёма. – Я. – Ты за три недели видел пятнадцать командиров в деле. Что скажешь. – Скажу одно. – Слушаю. – Они все разные. Но большинство думает правильно. – Большинство – это сколько. – Двенадцать из пятнадцати. – Это много. – Это потому что – три года учились. Война – хороший учитель. – Жестокий учитель. – Жестокий. Но хороший.
Я молчал.
– Серёж. – Я. – Я тебе что‑то скажу. – Слушаю. – Я в сорок первом думал, что война кончится через год. В сорок втором думал – ещё год. В сорок третьем перестал думать о годах. Сейчас – опять думаю. – Что думаешь. – Что в этот раз – правда. – В каком смысле. – Что через год – кончится. – Это предчувствие. – Это знание. – Хорошо.
Вечером двадцать второго июня я вышел на улицу.
Огурцов рядом. Белорусское лето – тёплое, с запахом трав и сосен. Небо светлое, как бывает в эти широтах в июне – сумерки долгие, почти до полуночи светло.
Три года назад в этот самый час Ларин Сергей Иванович ехал в теплушке к Брестской крепости. В двух шагах от него сидел молодой деревенский парень с кисетом. Потом – бомба. Потом – лес.
