– Подполковник Ларин.
– Так точно, товарищ маршал.
– Старшина Огурцов.
– Так точно.
Жуков посмотрел на Огурцова чуть дольше, чем на меня. Я это заметил.
– Садитесь оба.
Мы сели. Жуков тоже сел.
– Ларин. Я вас ждал с мая. Вы в мае у Конева задержались.
– Я заканчивал передачу дел. И – выезжал к нескольким семьям.
– Знаю. Конев сообщил.
– Понятно.
– Я не возражаю. Мне Конев сказал – «Ларин занят правильным делом, задерживаю сам». Я принял.
– Спасибо.
– Не за что.
Жуков взял карандаш. Положил. Взял снова.
– Ларин. Я вас позвал по делу. Не потому что скучаю по методу. У меня метод есть – свой.
– Я знаю.
– Тогда – объясните мне, зачем вы мне нужны.
Я подумал. Это был прямой вопрос, и Жуков его задал намеренно – чтобы услышать, как я отвечу. Это была его манера проверять.
– Товарищ маршал.
– Да.
– У вас метод есть. Хорошего командира. Опытного. Я – другое. Я вижу то, что командир иногда не замечает – потому что близко стоит.
– Со стороны видно.
– Со стороны и из чужого опыта. У меня три года дивизий. Это много точек зрения в одном человеке.
– Это вы так о себе думаете.
– Это Серебров так думал. Он мне говорил.
– Серебров говорил много умного. – Жуков помолчал. – Я его уважал.
– Я знаю.
– Откуда.
– Серебров мне сказал.
Жуков усмехнулся – коротко, почти незаметно.
– Ларин.
– Да.
– Вы с Серебровым были близки.
– Он был первым, кто меня увидел. В пуще, в августе сорок первого.
– Я читал этот рапорт. Серебров написал тогда, что встретил в тылу у немцев офицера, который ведёт себя как командир взвода, но думает как оперативник.
– Это точная характеристика.
– Для августа сорок первого.
– Для августа сорок первого.
– Сейчас – точнее?
– Сейчас думаю как начальник штаба полка. Или как подполковник. Выше мне не нужно, этого хватает.
– Вы сами установили себе потолок.
– Я установил тот уровень, где метод полезен.
– А если я попрошу вас выше?
– Тогда посмотрим.
Жуков кивнул.
– Хорошо.
– Товарищ маршал.
– Да.
– Могу я спросить о конкретной задаче?
– Спрашивайте.
– Что именно вы хотите от меня здесь?
– Работа с командным составом по координации в условиях наступления. У меня впереди – большая операция, глубокая, быстрая. Дивизии должны держать связь на марше. Стыки – ахиллесова пята. Вы по стыкам работали?
– Работал. С Окуловым. С Иваньковским на плацдарме. С Северикова кавалерией.
– Знаю. Конев всё передал в записке. Поэтому и зову.
– Понял.
– Тогда – с завтрашнего дня. Список дивизий у моего начальника штаба Малинина. Вы его знаете.
Я посмотрел.
– Малинин Михаил Сергеевич.
– Он самый.
– Я с ним с апреля сорок второго. По переписке.
– Я знаю. Это он вас мне рекомендовал первый раз, ещё в сорок втором.
– Я не знал.
– Сейчас знаете.
Это была цепочка. Малинин рекомендовал Жукову. Серебров рекомендовал Малинину. Алтунин рекомендовал Сереброву. Шмыгалёв принял Алтунина. Капустин вывел меня к Шмыгалёву. С Капустина всё и началось.
Цепочка замкнулась в кабинете Жукова.
– Ларин.
– Да.
– Огурцов остаётся при вас?
– При мне.
– Я оформлю. Как старшина оперативного отдела. Он – ваш связной и кто там ещё по нужде.
– Хорошо.
– Свободны. Разместить вас Шабалин поможет.
– Шабалин – это тот лейтенант, который нас вёз.
– Он самый. Он у меня – для таких вещей.
– Понятно.
– Свободны.
Мы встали.
– Ларин.
– Да.
– Одно ещё.
– Слушаю.
– Огурцов.
– Да.
Жуков посмотрел на Огурцова напрямую.
– Старшина.
– Так точно.
– Ваш подполковник – хороший человек?
Огурцов не смутился.
– Так точно.
– Почему?
– Потому что он – работает. Не из чина. Из нужды.
Жуков кивнул.
– Это правильный ответ.
– Не за что.
– Свободны.
Мы вышли.
В коридоре Огурцов сказал тихо:
– Серёж.
– Я.
– Жуков меня спрашивал.
– Я заметил.
– Это было странно.
– Жуков любит проверять через других. Он тебя как зеркало использовал.
– Хорошее зеркало?
– Хорошее.
– Тогда ладно.
* * *
Малинин принял меня в тот же день после обеда.
Я его видел раньше один раз – в Москве, в апреле сорок третьего. Тогда я запомнил: невысокий, плотный, очки, маленькие аккуратные руки. Сейчас он выглядел так же, только устал – у начальника штаба фронта перед большой операцией усталость другого рода, чем в поле.
– Подполковник Ларин.
– Михаил Сергеевич.
– Я вас ждал давно.
– Я знаю. В апреле сорок третьего вы хотели меня в Генштаб.
– Хотел. Вы выбрали поле.
– Не жалею.
– Я тоже не жалею. Поле дало вам то, чего Генштаб не дал бы.
– Что.
– Знание конкретных людей. У вас в тетради – их имена. Это редкость на вашем уровне.
– Я знаю.
– Я хочу кое‑что сказать вам, Ларин. Тоже – не служебное.
– Слушаю.
– Я в апреле сорок второго попросил вас писать мне. Вы писали. Два года. Это больше, чем многие.
– Вы просили думать, а не отчитываться. Я думал.
– Я знаю. Я читал каждое письмо.
– Я догадывался.
– Некоторые я Жукову показывал.
– Я не знал.
– Сейчас знаете. Жуков читал про Бекетовку, про Курск, про Иваньковского. Ваши записки – не только к Сереброву ходити.
Я помолчал.
– Малинин.
– Да.
– Серебров был для меня важным человеком.
– Я знаю.
– Он умер в декабре. Я не успел.
– Он знал это. Он мне писал в ноябре – «Ларин приедет после войны, я не доживу, но пусть знает, что я понимал».
Я смотрел.
– Он написал?
– Написал. – Малинин достал из ящика конверт. – Это вам. Он просил передать лично. Я держал с декабря.
Конверт был простой. «Ларину» – написано рукой Сереброва. Узкий почерк, в каждой букве – точность.
– Спасибо.
– Не за что.
– Я прочитаю позже.
– Понимаю.
Малинин убрал ящик. Помолчал. Потом:
– Ларин.
– Да.
– Я скажу вам ещё одну вещь. Не про Сереброва. Про вас.
– Слушаю.
– Я в апреле сорок третьего хотел вас в Генштаб. Вы отказались. Я тогда думал – вы ошибаетесь. Сейчас – не думаю.
– Что изменилось.
– Я видел, что из вас вышло в поле. Вы с одной дивизии перешли на корпус, потом на группу фронтов. Это движение, которое в Генштабе невозможно – там другой рост.
– Горизонтальный.
– Горизонтальный. Да. Вы бы стали хорошим аналитиком. Может быть, очень хорошим. Но – вы бы стали аналитиком, не тем, кем стали.
– Чем я стал.
– Человеком с тетрадью. Это специальность, которой у нас больше нет.
– У Шукшина была.
– У Шукшина была. Но Шукшин умер. Вы живёте.
– Пока.
– Пока. Это достаточно.
Он взял карандаш, покрутил в пальцах. Это была его манера думать – Малинин всегда держал что‑нибудь в руках.
– Ларин. Я хочу попросить вас кое о чём. Не сейчас. После войны.
– Слушаю.
– После войны – напишите. Не рапорт. Книгу. Про то, что вы видели. Про метод, который вы несли. Про людей в тетради.
– Это – большая просьба.
– Я знаю. Я не требую. Прошу.
Я думал.
– Малинин.
– Да.
– Я не знаю, получится ли.
– Не знаю и я. Но – попробуйте. Если не выйдет книга – хотя бы записки. Я читал ваши записки два года. Это уже почти книга.
– Это служебные письма.
– Это записки думающего человека на войне. Разница небольшая.
Я смотрел на него.
– Малинин.
– Да.
– Я подумаю.
– Этого достаточно.
Малинин взял папку.
– К делу.
– Слушаю.
– Список дивизий, с которыми будете работать – вот. – Папка на столе. – Пятнадцать. Три недели до начала операции. Это сжато.
