— Тихо… лежи. Не шевелись.
Она попыталась повернуть голову, но мышцы не слушались, только веки дрогнули.
— Кто… — губы обмякли, и голос тут же утонул, исчез, будто его утянуло под лёд. — Кто там?
Пустота, остро натянутая, как струна, отвечала только ветром. Он скользнул за шиворот, пробрался под одежду ледяной рукой. По позвоночнику пробежала дрожь, резкая, как если бы кто-то приложил к спине холодный камень.
Она замирала, слушая глухой стук крови — каждое биение сердца отдавалось в виске сухим, тяжёлым ударом, будто где-то внутри скрежетал ржавый молоток.
«Не шевелись. Не смотри. Пусть всё исчезнет — пусть это сон…».
Но сон не приходил. Наоборот — в эту едва уловимую паузу между вдохом и выдохом всё возвращалось с пронзительной ясностью: грязь под пальцами, мерзлая влага на щеке, боль, словно железный гвоздь, вбитый в висок, и крик — немой, застрявший где-то в груди, отчаянный.
Она вдруг всхлипнула. Воздух резанул горло, коротко, резко, и первый звук вырвался наружу — сиплый, невнятный, почти жалкий, как у испуганного зверя. Потом другой — громче, с хрипотцой, будто что-то внутри всё-таки дожимало этот крик.
— Эй! — сорвалось, неожиданно громко. — Эй, люди!
Голос растаял, ушёл в чащу, где-то там зацепился за корни, и эхо вернулось только пустотой — ни слова, ни треска, ни шороха, только тяжёлые капли падали с ветвей, да что-то невидимое скользнуло где-то за спиной.
— Не смешно! — голос предательски дрожал, ломался на словах, как ветка под сапогом. — Я… я всё вижу! Хватит уже!
Она рывком поднялась на локоть, чувствуя, как земля уходит из-под ребра. Всё вокруг плавало, голова тянуло вниз, и казалось, даже воздух дышит с ней — затаившись, внимательно, как зверь.
— Чёрт… — выдохнула, едва слышно. — Голова…
Пальцы, дрожащие и неуверенные, потянулись к виску, где кожа казалась липкой, горячей. Она провела рукой по волосам — кончики пальцев зацепили что-то жёсткое, шероховатое. Посмотрела: на ладони отпечаталась тёмная, неровная корка — кровь уже подсохла, смешалась с грязью, будто чужая.
— Это… грим, да? — выдохнула, словно спрашивала кого-то невидимого. — Съёмки, наверное. Я упала… да, наверное, съёмки.
Смех вырвался короткий, слишком резкий — как если бы кто-то резко ударил по стеклу ложкой. В голосе слышалась нотка паники, которую она пыталась задавить.
— Где камера? Где… режиссёр, алло?
Лес молчал. В ответ только ветер тянул по мху мокрые листья, будто собирал улики.
Она села, спиной уткнулась в мягкий, влажный мох. Дышала часто, с усилием, как будто воздух в лесу стал густым, с примесью дыма и сырости.
— Так… спокойно. Ладно. Допустим. Я… в лесу. Упала. Потеряла память. Такое бывает. Ну, в фильмах бывает, — пробормотала, глядя в пустоту. — Амнезия. Да, точно. Амнезия после удара.
Кивнула, сама себе ставя диагноз, как врач, который знает, что никто другой здесь не подтвердит его.
— Сейчас придут. Егерь, туристы, кто угодно… У меня, наверное, телефон…
Забеспокоилась, стала шарить по карманам — в один, в другой. Пальцы левой руки наскочили только на холодную грязь, правая нащупала кусок влажной ткани. Телефона не было.
— Где он? Где?! — выдохнула с досадой, почти с рыданием. — Я же положила его сюда…
В груди что-то сжалось, сердце заколотилось так быстро, будто выбивало ритм тревоги на сломанном барабане.
— Может, выпал. Да, выпал. Найдём. Сейчас найдём, — заторопилась, словно могла убедить себя в этом одной только скороговоркой. Попыталась встать, рука сжала дерево — тонкое, молодое, с мокрой корой. — Главное — не паниковать.
Дерево выскользнуло из-под пальцев, земля вдруг пошла волнами, словно под ней зашевелилось что-то огромное и незнакомое.
— Чёрт, ну пожалуйста… — шептала, почти молилась, сжимая пальцы, будто хотела удержать себя в этом мире только усилием воли. — Не надо, не сейчас.
Сделала шаг. Под ногой жалобно хлюпнула грязь, тягучая, холодная, готовая утянуть дальше, к самым корням.
— Так, стоп. Где тропинка? Я же… я же шла по тропинке.
Она резко обернулась, будто надеялась выхватить взглядом знакомый поворот, светлое пятно, уводящее к людям. Но вокруг всё сливалось: сосны в серых пятнах лишайника, кочки мха, сползающие под сапогом, прошлогодние листья, прилипшие к земле. Всё одинаковое, глухое — ни намёка на тропу, ни малейшего просвета.
— Не может быть, — голос стал глуше, словно слова оседали во влажном воздухе. — Я ж… я же недалеко отошла.
Пауза. Тишина давила, как мокрое одеяло.
— Маша! Лера! — крик вырвался громкий, сиплый, с хрипотцой, надорванный отчаянием. — Если вы прикалываетесь, я вас прибью!
В горле тут же защекотало, смех прорвался сам собой, неровный, сдавленный, будто вырванный сквозь слёзы.
— Ну да, конечно. Спрятались, снимают. Потом видео в чат кинут, типа «вот наша актриса»…
Она неуклюже махнула рукой, словно действительно видела впереди знакомые лица, улыбки.
— Ну выходите уже, хватит! Смешно же!
Внезапно с ветки в паре метров слетела птица — всплеск крыльев, острый, как выстрел. Она вздрогнула, сердце ухнуло куда-то вниз, застывая холодком.
— Твою… — прошептала, выдохнув резко. — Господи, идиоты…
Опять тишина. Даже птица затихла, растворившись в сумерках между деревьями.
— Нет, это сон, — губы двигались почти сами по себе, шёпот дрожал. — Абсолютно точно сон. Сейчас проснусь. Просто… надо что-то сделать.
Она медленно подняла руку, посмотрела на ладонь, потом провела ею перед лицом — жест, отработанный годами, будто старалась убедиться, что ещё существует, что тело по‑прежнему слушается.
— Разблокировка… свайп… — проговорила едва слышно, так, будто повторяла заклинание, боясь нарушить хрупкий баланс сна.
Пальцы медленно скользнули по воздуху, отмеряя привычное движение, — ничего. Никакого холодного стекла под подушечками, никакого мягкого вибрационного отклика. Только пустота, неподатливая и сухая. Рука застыла в воздухе, нелепо, будто зависла между мирами.
— Должен экран загореться… — произнесла глухо, в голосе дрогнуло отчаяние. — Где экран?
Опустила ладонь, посмотрела на неё: грязь, царапины, следы мха и засохшей крови. Пусто. Пусто — как будто ничего, что связывало с привычным миром, не существовало вовсе.
— Где всё? — выдох сорвался, превратился в крик, резкий, сорванный. — Где, чёрт возьми, всё?!
Она схватила себя за запястье, будто пытаясь нащупать реальность — там, где всегда что-то было.
— Часы… — шепот едва различим. — Должны быть часы. Я же их не снимала.
Пальцы скользнули по коже, ощупали каждую жилку. Пусто. Голая, холодная рука, будто чужая.
— Нет… нет… — дыхание сбивалось, грудь ходила часто, неровно. — Они не могли… пропасть. Они же всегда со мной… даже в душе не снимаю…
Она оглянулась через плечо, словно чувствовала взгляд. Воздух за спиной будто шевельнулся, но лес оставался неподвижным — только тени между деревьями колыхались, как дыхание.
— Это шутка, да? — её голос стал мягким, почти детским. — Скажи, что это шутка. Кто-то, пожалуйста…
Ответа не было. Лишь глухой шелест листвы, как приглушённый шёпот, что-то невнятное, древнее, не к ней обращённое.
Она вдруг рассмеялась. Сначала тихо, с придушенным всхлипом, потом громче, громче — до хрипа, до икоты. Смех оборвался сам собой, когда перешёл грань.
— Господи, вот дура… — выдохнула, тяжело, быстро. — Да меня просто похитили! Конечно! Ну всё ясно! — слова посыпались, как камни из рук. — Усыпили, вывезли, оставили в лесу! Это же… логично, чёрт возьми!
Она остановилась, глядя на свои ладони — грязные, с обломанными ногтями, под которыми чёрная земля. На коже следы травы, мелкие порезы. Ни кольца, ни часов, ни телефона.
— Только зачем? — выдохнула тихо, почти беззвучно. — Зачем так реалистично?
Шагнула вперёд — колени подломились, грязь брызнула на лицо. Падение было тяжёлым, глухим. Она осталась на коленях, опершись руками о землю, дрожащая, как раненое животное.
