— Нет. Нет, я не… я не верю. Это не по-настоящему, — голос ломался, неровный, почти детский. — Это просто дурной сон. Или эксперимент. Да! Как в новостях писали… люди просыпались где-то… память стирали. Я… я объект. Всё под контролем.
Медленно подняла голову к небу. Серое, низкое, тягучее. Облака нависли так близко, будто готовы опуститься и придавить к земле.
— Алло! — крик сорвался почти в хрип, резанул по лесу, по веткам, по туманному воздуху. — Я не участвую больше! Всё, хватит, выключите!
Глухое эхо поползло обратно — неровное, уродливое, как будто кто‑то невидимый посмеялся ей в лицо и тут же замолк. Лес остался немым, даже птицы не отзывались.
Она сжала голову руками, пальцы запутались в грязных, спутанных волосах. Кожа была липкой, прохладной, на затылке холодок — не то от сырости, не то от страха. Грудь сжимала новая волна паники, но слёзы выходили вяло, бессильно.
— Не может быть… — шептала сквозь сжатые зубы, будто убеждала не только себя, но и воздух вокруг. — Просто не может. Так не бывает.
Пауза зависла, тяжёлая, мокрая, как туча над головой.
— Маша… — голос стал тише, будто уставал бороться. — Лера… я… я устала, честно…
Плечи мелко подрагивали. Она судорожно вытерла слёзы тыльной стороной ладони, размазывая по лицу грязь и кровь — на коже осталась липкая полоса, жгучая, как обида.
— Ну скажите хоть слово… — выдохнула, слова застряли где‑то в горле. — Любое… хоть «снято»…
Ответа не было — ни треска ветки, ни даже ворчания вороны.
В этой тишине, густой и вязкой, она вдруг медленно подняла руку — движения были замедленные, будто ей пришлось пробираться сквозь вязкий туман. Ладонь зависла перед лицом, снова привычный жест, почти суеверие.
— Свайп, — прошептала, не узнавая собственного голоса. — Разблокировать…
Рука повисла в воздухе, беспомощная, как сломанная ветка.
— …пожалуйста.
В ответ — только колючий, сырой ветер, что трогал пальцы, будто утешал. Воздух тяжело давил на уши, на виски, на грудь, и где‑то глубоко внутри — не в лесу, а в ней самой — что‑то треснуло, почти неслышно, как ломается тонкая нить.
Она шагнула вперёд — раз, другой. Трава хлюпала под ногами, цеплялась к штанам липкими прядями. Воздух был густой, вязкий, пахнул тиной, будто здесь когда‑то текла река, а теперь осталась только гнилая влага.
Кира шла почти машинально, не оглядываясь. Внутри что‑то тянуло её вперёд, и казалось, что за каждым шагом будет развязка, а лес всё не заканчивался, становился только гуще, темнее, и каждый вдох отдавался тяжестью — не отпускающей, ни на миг.
— Алло! — выкрикнула она, голос хрипел, ломался, будто выдирался из самой груди. — Эй, хоть кто-нибудь!
Звук растворился в зарослях, пропал где-то среди густых веток, и только глухое эхо, тяжёлое, ленивое, вернулось обратно. Вдруг из тишины вынырнул другой шум — чавканье, как будто кто-то в вязкой луже мешал палкой гнилую воду. Кира замерла, нога повисла в воздухе, сердце стукнуло где-то в горле.
— Кто там? — выдохнула она, не узнавая своего голоса.
Шорох нарастал, делался всё ближе, будто подкрадывался, оттягивал мгновение. Из-за густых камышей, что росли стеной, как зубы, полз запах — едкий, вязкий, словно сам воздух стал болотом. Рыба, тухлая, гнилая, перемешанная с дегтем и тяжёлой, невыносимой мочой. Глаза защипало, слёзы выступили, дыхание сбилось.
— Господи… — ладонь судорожно прикрыла рот, голос застрял в груди. — Что это за вонь?
Ветки разошлись, и она увидела его: лодка, чёрная, смолёная, вся изъеденная временем, с потрескавшимися боками, как будто вылезла прямо из глинистой земли. Внутри стоял человек.
Старик — сгорбленный, обтянутый кожей, борода свисала седыми, желтоватыми прядями, будто перепуталась с мхом. Рубаха на нём — рваная, обвисшая, вся в мокрых пятнах, липла к груди, будто его только что вытянули из воды. От лодки валил густой, сладковато-мерзкий дух — разложение, сырость, болотная гниль.
Он поднял голову, щурился в её сторону, глаза маленькие, резкие, как бусины.
— Эй… — вырвалось у Киры, хрипло, с надеждой. — Вы! Помогите!
Старик молчал, только перекрестился — двумя пальцами, медленно, чуть заметно, будто боялся спугнуть что-то невидимое, но опасное.
— Чьей будешь, девонько? — наконец прохрипел он. Голос был низкий, старческий, с сипом, слова тянул, как тёплый деготь. — Откедова взялася, одна-то, без роду?
— Что?.. — Кира невольно отступила на шаг, трава хлюпнула под ногой. — Что вы сказали?
— Говорю, откудова ты, — старик жевал слова, медленно, будто они ему не подчинялись. — Лес-то не прощает, коли без молитвы вошла…
— Подождите… — голос её сбился, горло саднило от страха и сырости. — Я… я просто… заблудилась. Мне… мне в город надо.
Старик ещё раз перекрестился, будто прогонял наваждение, глаза его оставались прищуренными, недоверчивыми.
— В город, — старик повторил слово так, словно пробовал на языке что‑то совершенно чужое. — Эвон чё.
— Да, в город! — Кира шагнула ближе, не отрывая взгляда. — Вы можете… ну… вызвать кого‑то? Телефон… у вас есть телефон?
Он долго смотрел, не мигая, будто через неё, потом хрипло засмеялся, тут же закашлялся, выплюнул что‑то серое прямо в воду у борта.
— Телефон, — переспросил с невольной насмешкой. — Чудно.
— Да, телефон! — голос Киры срывался почти до крика. — Ну, мобильный, ну… вы знаете, кнопки там… связь!
— Связь, — старик снова перекрестился, уставившись на неё. — Не беса ли ищешь, девка?
Она моргнула, будто не верила в происходящее, не сразу поняв смысл.
— Что?
— Гляжу, шибко рязана ты, — старик кивнул в сторону её джинсов, пальцем обвёл ткань. — Ткани-то нет такой у нас, не носют.
— Какая, к чёрту, ткань… — Кира попятилась, голос звенел на высокой ноте. — Послушайте, вы… вы просто позовите кого-то, ладно? У вас деревня где-то рядом? Люди?
— Люди… — старик покачал головой, взгляд его потемнел. — Все люди. Да не всяк — человек.
— Что вы несёте? — она не выдержала, голос дрожал, в груди тесно, как перед слезами. — Я просто упала, я ударилась, у меня кровь идёт! Мне надо в больницу!
Он прищурился, словно пытался рассмотреть сквозь туман её лицо.
— Бальница, — повторил медленно, будто пробовал слово на слух. — Не слыхал.
Кира сделала шаг вперёд — запах ударил в лицо резкой волной, от него закружилась голова, желудок сжался в тугой комок. Тошнота подступала к самому горлу.
— Господи… вы хоть моетесь иногда? — вырвалось у неё, злость вперемешку с отчаянием.
Старик молча крестился в третий раз, бормоча что-то себе под нос, не глядя на неё, будто отводя беду.
— Не тронь, нечистая, — вдруг зарычал он, и голос его, сиплый, надтреснутый, будто чужой, разорвал неподвижный воздух. — Не подходи!
Кира отшатнулась, споткнулась о кочку, чуть не упала, но удержалась.
— Я нечистая? — смех вырвался судорожный, ломкий, переходящий в визг. — Это вы тут в болоте живёте, а я просто… я просто человек, понятно?!
Старик прищурился, сквозь ресницы пробежал блеск, будто от воды.
— Не лги, — хрипло сказал он, мотнув головой в сторону её ног. — Обувка твоя не людская. Следы за собой оставит — не смоет и дождь.
— Что вы вообще несёте?! — слова сорвались криком. — Какая обувка, какие следы?
Он не ответил. Только снова перекрестился — медленно, с замиранием, и бормотнул под нос, не отрывая взгляда:
— Господи, спаси и сохрани…
— Да хватит! — Кира сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Голос дрожал, срывался. — Послушайте, я… я потерялась! Я иду из города! Я студентка, у меня… у меня колледж, понимаете?!
Он наклонил голову, будто пытался уловить слово, которое не укладывалось в его мире.
— Колежь? — повторил, выговаривая неловко, нараспев. — Это где?
— В городе! — выкрикнула она, маша рукой, словно указывала путь, которого не было. — Там, где автобусы, люди, дома! Где дороги, магазины!
Старик склонил голову набок, губы его беззвучно повторили последнее слово:
