— Киев? — переспросил мужик, нахмурившись. — Далече Киев.
— Ну да, — хрипло рассмеялась она, не узнавая свой голос. — Конечно, далече. Почему бы и нет.
— Девонька, ты больная, — тихо сказала женщина. — Глянь, вся белая. Садись, покамест.
— Нет! — Кира резко замотала головой, отшатнулась. — Не прикасайтесь ко мне!
— Да не тронем, — женщина подняла ладони, ладони были жилистые, грязные, но жест был мягким. — Только не ори, дети пугаются.
И точно — рядом, из-за угла, донёсся тонкий, жалобный плач. Кира обернулась. У забора стояла девочка — лет пяти, с тёмными спутанными волосами и огромными глазами, которые не мигали. На бедре она держала голого младенца, сморщенного, красного от крика. Тот сучил ножками, пищал, а девочка просто стояла, неподвижная, и смотрела на Киру, будто видела не человека, а что-то, чего быть не должно.
— Ма, — тихо сказала девочка, не отрывая взгляда, — она не наша.
— Знаю, — отозвалась мать глухо. — Не подходи.
Кира отступила, сначала на шаг, потом на два. Земля под ногами липла, как будто не хотела отпускать.
— Нет… нет, это не то, — слова путались, дыхание сбивалось, смех прорывался сам, хриплый, с надломом. — Это невозможно. Это какой-то розыгрыш… Это Маша с Лерой, да? Они… они всё сняли, сейчас вылезут с камерой и скажут: «снято».
Женщина перекрестилась снова, быстро, лихорадочно. Мужик отступил, глядя на Киру, и начал глухо, почти беззвучно, бормотать молитву.
— Нечистая, — выдохнул он. — Не людская.
— Да замолчи ты! — сорвалась Кира, выкрикнула так, что голос оборвался на хрипе. — Я человек! Понимаете?! Я просто… просто из другого времени!
Все застыли. Ветер прошёл по двору, дым из очага потянулся к небу, гулко скрипнула дверь избы. Женщина смотрела на неё широко, глаза полны не страха, а звериного ужаса, первобытного, как перед грозой.
— Из другого… чего? — едва выдохнула она.
— Времени, — сказала Кира, и слова слетели остро, почти как удар. — Времени, мать вашу!
Женщина вскрикнула, будто её хлестнули, и перекрестилась в панике, пятясь. Дети заплакали — тонко, разрывающе, один из них прижался к её подолу, другой просто стоял, раскрыв рот.
— Не пущай! — закричала женщина мужику. — Гони!
— Да погодите! — Кира шагнула вперёд, руки вскинула. — Я не опасна, я просто…
Пёс вылетел из-за избы, будто почуял команду, рванулся прямо на неё. Кира вскрикнула, успела лишь отшатнуться, ноги запутались в траве, и она рухнула на колени. Земля ударила в грудь, дыхание вылетело.
— Господи, пожалуйста… — прошептала она, уткнувшись ладонями в грязь. — Пусть всё это закончится…
Мужик поднял палку, шагнул ближе, но женщина схватила его за руку.
— Не тронь, — сказала, хрипло, с дрожью. — Она сама уйдёт.
— Куда уйдёт? — спросил он, и голос его звучал почти с благоговейным страхом. — Из воды вышла — туда и вернётся.
Кира стояла на коленях, тело не слушалось. Перед глазами колыхалась серо-коричневая каша: грязь, дым, босые ноги, пятки в трещинах, чёрные ногти, клочья соломы. Где-то рядом всё ещё плакал ребёнок — пронзительно, будто режет воздух.
— Мама… — выдохнула она, не осознавая, что сказала.
Слово сорвалось тихо, почти беззвучно, белое и пустое, как стенка между мирами.
И в тот миг, когда воздух вокруг стал вязким, как вода, и туман накрыл глаза, она поняла — больше нет дороги назад.
Глава 4. Чужой угол в чужой избе
Лодка с глухим, будто надтреснутым, звуком ткнулась в вязкий, размокший берег. Тёмная вода чавкнула, разойдясь мутными кругами. Старик-рыбак, не поднимая на неё взгляда, медленно, но с твёрдостью, подтолкнул Киру в спину шершавой ладонью.
— Иди, — бросил он коротко, почти равнодушно, словно речь шла не о человеке, а о мешке с рыбой. — Радко спросит. Он решит.
Кира едва удержалась на ногах, её качнуло, словно волна пошла сквозь тело. Она схватилась за край промёрзшей лодки, пальцы заныли от холода и сырости, кожа словно слилась с облупившимся деревом.
— Подождите! — выдохнула она в напряжённом, сдавленном воздухе. — Кто… кто этот Радко?
Старик молчал, только плечи его едва заметно дёрнулись, будто вся тяжесть жизни разом скрутила его спину. Он повторил глухо, не поворачиваясь:
— Иди. Пока не стемнело.
Кира медленно ступила на вязкую, холодную глину, под ногой всё тут же хлюпнуло, затянуло пятку так, что показалось — земля сама не хочет её отпускать. Она сделала ещё шаг, оставляя за собой мутные, тяжёлые следы, и вот уже оказалась у порога.
Изба стояла чернее самой ночи, как большой заколоченный ящик, крыша её ушла набок, как сломанное крыло, стены были плотные, тёмные, с сизым налётом вековой копоти, из щелей тянуло дымом, густым и пряным, от которого першило в горле.
Кира постучала.
— Эй… есть кто? — голос Киры дрогнул, растворяясь в тягучей тишине, словно в вязкой паутине.
Ответа не последовало. Только из-за угла коротко, хрипло тявкнула собака — один раз, настороженно, как будто сама не была уверена, что следует делать дальше, — и сразу стихла, будто втянулась обратно в мрак.
Кира неловко, почти виновато, толкнула дверь плечом. Дверь пошла туго, заскрипела протяжно, с надрывом, будто изнутри кто-то пытался удержать её веками. В раскрывающийся проём вывалился тяжёлый, острый запах: дым, перебродивший квас, кислый пот, навоз, что-то ещё, сырое, как холодная земля. Воздух резанул по глазам, Кира зажмурилась, прикрыла рот и нос рукой, пытаясь не выдать слабости.
— Господи… — вырвалось у неё глухо, почти на выдохе.
— Не поминай всуе.
Кира вздрогнула, отступила на полшага, сердце застучало громко, навязчиво. В тусклом углу, за чадящей лучиной, сидел мужчина. Он был крупный, плечистый, сгорбленный, вся фигура казалась чужой, неприветливой. Руки грязные, пальцы широкие, ногти чёрные, будто впитали в себя землю. Лицо у него было серое, словно вылепленное из глины; глаза мутные, тяжёлые, но смотрели пристально, медленно, не мигая.
— Ты Радко? — Кира едва выдавила из себя эти слова, голос был охрипшим, словно чужим.
Мужчина не ответил. Он продолжал смотреть, неотрывно, будто примерял её к какой-то внутренней мерке. В уголке рта застряла крошка хлеба, и он, медленно, неторопливо, жевал её, не торопясь. Тишина повисла густо, только где-то в печи потрескивал уголёк, вспыхивая слабым, красноватым светом.
— Я… я не хотела тревожить. Мне сказали… — Кира споткнулась о слова, выдохнула, чувствуя, как в горле всё пересохло. — Рыбак сказал, что вы решаете.
— Что решаю? — голос у него вывалился тускло, будто из самой земли поднялся, с хрипотцой и тяжестью. Эхо его осталось висеть в воздухе, как сырой дым.
— Где… где можно остаться. На ночь.
В ответ — только молчание, тяжёлое, вязкое. Он не сводил мутных глаз, потом вдруг, резко, будто плюнул на чью-то память, откинул голову и сплюнул в сторону очага. Слюна зашипела на угле, или это просто показалось.
— Садись.
Кира осталась стоять, не решаясь сделать шаг вперёд. Рука сжала подол куртки, пальцы онемели.
— Садись, говорю, — повторил он, громче, с нажимом, будто рубил каждое слово.
Она не спорила. Осторожно присела на лавку у двери, чувствуя, как по ногам растекается сырость — солома под ногами была влажная, липкая, словно уже давно сгнила, и пахла кисло, затхло, как подвалы весной.
— Откуда пришла? — голос снова прорезал тишину, как нож.
— Я… из города, — попыталась она говорить ровно, но голос предательски дрогнул.
— Какого? — в глазах его мелькнуло что-то жёсткое, будто испытание.
— Из… — Кира запнулась, по губам прошёл нервный смешок. — Ну… большого.
Он прищурился, глаза сузились, черты лица стали ещё резче, будто изломались на резком свете лучины.
— Названье скажи, — Радко не отводил глаз, в голосе его появилась резкость, словно каждый вопрос он ставил на весы, взвешивая каждое слово.
— Владимир, — выдохнула Кира, не сразу осмелившись поднять глаза, будто произнесла что-то запретное.
