— Не слыхал, — отозвался Радко, чуть повёл плечом, будто для него это ничего не значило. — А где это, за рекой?
— Да… далеко, — промолвила она, глядя в пол, чувствуя, как в горле пересохло от напряжения.
Он кивнул, не мигая, лицо его оставалось неподвижным, будто вырезанным из старого дерева.
— Паспорт есть?
Кира моргнула, не сразу поняв.
— Что?
— Бумага, — пояснил он, голосом медленным, настороженным. — Что ты — не беглая.
— Нет… — она глотнула воздух, голос предательски задрожал. — Ничего нет. Всё… пропало.
Он коротко хмыкнул, губы скривились в нечто похожее на усмешку.
— Чужая, значит.
— Я… не чужая, просто… я заблудилась, — слова эти прозвучали слабо, будто пыталась убедить прежде всего себя.
— В лесу никто не блудит просто, — произнёс он, медленно, отчеканивая каждое слово. — Кто идёт — знает, куда идёт.
Из темноты, где до сих пор не было видно никого, вынырнул голос — женский, с хрипотцой, тревожный:
— А может, бесом подменённая?
— Да тише ты, — буркнул Радко, не оборачиваясь, — не болтай.
— Глянь на неё, — сиплый, дрожащий мужской голос прокатился по хате, как сквозняк, — у ней руки… чистые.
— И платье не наше, — подхватила женщина, уже смелее. — Шитое, не ткана.
Кира, замерев, посмотрела в темноту: там, за лучиной, блестели глаза, лица едва различимы, вырезанные из полумрака, строгие, усталые, будто вытесанные ножом. Где-то сбоку, ближе к стене, раздался глухой, детский кашель; за перегородкой кто-то негромко чихнул, воздух сгустился, стал тяжелее, будто на неё опустилась невидимая рука.
— Я просто хочу воды, — прошептала Кира, едва слышно, будто боялась спугнуть собственную просьбу. — И… кусок хлеба. Я верну.
— Вернёшь чем? — хрипло переспросил Радко, всматриваясь в неё, будто на весы клал каждое её слово.
— Работой, — голос её дрогнул, но в глазах мелькнуло что-то упрямое.
— Работой? — снова откликнулся тот же сиплый мужик, из темноты, чуть со смешком. — Сама посмотри на себя — кожа да кости.
— Умею… ухаживать. За людьми, — Кира говорила медленно, будто вспоминала, как складывать эти слова в понятную для них форму. — Я… из медицинского.
— Из чего? — с подозрением переспросила женщина, вытянув шею, словно стараясь разглядеть в ней что-то необычное.
— Учусь лечить, — выдохнула Кира, сжав руки в кулаки, ногти впились в ладони.
— Знахарка, что ль? — мужик хмыкнул, звук этот пронзил полумрак, будто кто-то бросил камень в глухую воду.
— Нет… не так. Я медик, — голос стал тише, и в нём зазвучала усталость.
— Меди… что? — переспросил Радко, у него на лице появилось замешательство, как будто он впервые слышал такое слово.
— Ну… врач, — Кира выдохнула это слово, будто пыталась удержаться за последнюю ниточку своей жизни.
В избе воцарилось долгое, натянутое молчание. Радко сидел не шевелясь, и только тень от лучины дрожала на стене. Потом он повернул голову и негромко бросил через плечо:
— Хлеб принеси.
Женщина встала, тяжело переступая по влажной соломе, пошла в угол, достала чёрную, будто обугленную корку. Положила её перед Кирой, глядя пристально, не отрываясь.
Радко не спускал глаз, следил за каждым движением.
— Бери.
Кира осторожно протянула руку, пальцы дрожали, как у человека, впервые прикоснувшегося к льду. Хлеб был твёрдым, холодным, в руке ощущался тяжёлым, почти враждебным. Она хотела сказать «спасибо», открыть рот, но язык предательски прилип к нёбу, не давая вымолвить ни слова.
— Ешь, — коротко бросил Радко, голос его прозвучал глухо, с хрипотцой, будто это был не совет, а приказ.
Хлеб оказался кислым, твёрдым, тяжело ломался, и Кира, проглатывая маленькими кусками, чувствовала, как каждая крошка царапает горло, застревает внутри, будто гвозди. Во рту стоял вкус плесени и сырой земли.
— Сладко? — спросил он, неотрывно глядя.
— Нет… горько, — Кира проговорила едва слышно, опуская глаза.
— Значит, правда голодная, — хмыкнул он, и в голосе проскользнуло что-то похожее на удовлетворение, словно проверил её на прочность.
Он протянул руку, костлявую, с грязными ногтями, и вдруг провёл пальцем по её ладони — словно взвешивал, выискивал, не найдёт ли там чужого.
— Мягкая, — буркнул он, — госпожа.
— Нет, — Кира резко подняла голову, проговорила это почти испуганно. — Я не госпожа.
— А руки говорят обратное, — не отступал он, — работы не знали.
— Я… училась, — с трудом выговорила она, чувствуя, как стыд горит на щеках.
— Училась, — он будто пробовал это слово на вкус, проглатывал с недоверием. — А толку? В голод — учёба не кормит.
В хате воцарилась густая пауза. Слышно было, как капает вода где-то в углу, за стеной скребутся мыши. Радко посмотрел на неё долго, тяжело, потом вдруг выдохнул:
— Ладно. Сирота, значит. Оставайся.
— На сколько? — Кира прижалась к стене, взгляд её стал острым, настороженным.
— На сколько вынесешь, — ответил он негромко. — Угол дам. За работу.
— Какую работу? — голос её был слабым, почти исчезал в воздухе.
— Любую, — сказал он, почти устало, будто перечитывал старый список. — Воду таскать, детей стеречь, старых обмывать. У нас дел — не убавится.
— А потом? — Кира сглотнула, в груди стучало глухо.
Он равнодушно пожал плечами, как будто вся его жизнь была пронизана этим жестом.
— Потом — как Бог даст.
— А если я не справлюсь? — слова эти прозвучали тише шёпота, почти терялись в тяжёлом воздухе.
Он посмотрел на неё внимательно, глаза блеснули, отражая красный свет от затухающего уголька в печи.
— Тогда не останешься, — произнёс Радко и тут же отвернулся к очагу, будто уже решил всё, что нужно, и ни одна её реплика не могла изменить этого решения.
Женщины переглянулись, глаза их заблестели в полутьме, и одна, склонившись ближе к другой, шепнула, не сводя взгляда с Киры:
— Смотри, не ведьма ли.
— Не похожа, — тихо откликнулась вторая, сдержанно, будто отрезала ножом. — Ведьмы смеются, а эта — молчит.
Кира крепко сжала кулаки, ногти вонзились в ладони. В горле сгустился ком.
— Я не ведьма, — сказала она ровно, не глядя на женщин.
— Так никто и не говорил, — безразлично отозвался Радко, не поворачивая головы. — Только гляди: чужим тут не вольготно.
Он неторопливо поднялся, опёрся на ладонь о шершавую лавку, кости хрустнули, как старая древесина.
— Угол за печкой, — сказал он, указывая подбородком в тень. — Сена подложат. Спать — не на полу, а всё легче.
— Спасибо, — выдохнула Кира, голос прозвучал глухо, будто и сама не верила, что это нужно произносить.
— Не мне, — буркнул он, шагнул прочь. — Себе. Живая осталась — уже спасибо.
Он пошёл к двери, шаги его звучали в хате глухо, тяжело. Уже на пороге обернулся, бросил коротко:
— А ты… не болтай лишнего. Имя забудь. Тут всем — Сироты да Пестровы. Живи — молчи.
— Но меня зовут Кира, — едва слышно, будто оправдываясь, произнесла она.
— Не слышал, — ответил он, глядя сквозь неё, и дверь скрипнула, выпуская его наружу. — И никто не слышал.
Он исчез за порогом, и изба опять провалилась в тяжёлую, вязкую тишину. Где-то кашлял старик, угли в печи потрескивали, выдыхая последние искры тепла.
Кира медленно опустилась на край лавки, чувствуя, как усталость наваливается со всех сторон. С потолка лениво капала влага, падала каплями на пол, в этот звук хотелось раствориться.
Она закрыла глаза, прислушиваясь к своему дыханию.
«Теперь я — никто».
В этот миг, впервые за весь долгий день, она не ощутила страха — только усталость, густую, липкую, как дым, который стоял в этой чужой, сырой избе.
С утра в избе стояла сырая, липкая темнота. Лучина чадила, дым жадно полз по низкому потолку, скапливался в углах, потом тяжело опускался вниз, клубясь между балками. Воздух был таким густым, что казалось — дышишь кашей, каждый вдох цепляет за горло, оставляет после себя терпкий, копчёный привкус.
