Она кивнула — не столько соглашаясь, сколько признавая порядок вещей, против которого бессильно любое сопротивление.
Когда пришла ночь, она легла на жёсткую, влажную солому. Под спиной что-то непрестанно шевелилось, то ли мыши, то ли ещё какая живность, и хрустели сухие стебли. Вонь смешивалась с густым дымом, тягучим и едким, что забивался в грудь, не давал глубоко вдохнуть.
Она повернулась к стене, уставилась в потемневшие доски, где смоляные разводы напоминали старые раны.
«Это не дом. Это организм. Он меня переваривает».
За стенами избы ветер выл в трубах, гудел под крышей, под дверью плескалось пламя лучины, то затухая, то вспыхивая ярче. Кира зажала рот ладонью, чтобы не сорвался стон — не услышал кто-нибудь, не стал потом насмехаться.
Тело звенело от усталости, плечи горели тупой, нудной болью, ладони пекло так, будто их терли камнями. Но самое странное — желудок не возмущался, не роптал, только благодарно молчал после той пустой, кислой похлёбки.
В избе темнело стремительно, будто ночь наступала по приказу. К вечеру дым стал таким густым, что его можно было резать ножом — тяжёлые клубы плавились у потолка, оседали на полках, лучина, догорая, вспыхивала короткими вздохами, чадила всё отчаяннее, будто умирала. Радко, не поднимая головы от своих дел, буркнул глухо:
— Гаси. Хватит света. Дров мало.
Кира сидела в своём углу, спиной к промёрзшей стене, колени подтянуты к груди, руки сжаты в кулаки. Глаза за день уже привыкли к этой липкой темноте, и теперь она различала только дыхание печи — красноватый овал углей, что мерцал, будто живое око. Остальное тонуло в сумраке, где лица превращались в смазанные тени.
— А как… дышать-то тут? — тихо спросила она, сама не понимая, откуда взялись эти слова.
— Ртом, — лениво отозвался кто-то у двери, с едкой, усталой усмешкой, будто давно ждал такого вопроса.
— Не ртом, дурень, — перебила старуха, сдавленно, сердито. — Ртом дымом натянешься, кашлять станешь. Носом помаленьку, вон, учи.
— Я и так кашляю, — прошептала Кира, слабо, едва слышно, голос затерялся в шорохе.
— Перестанешь, — сказал Радко уверенно, будто знал каждую болезнь наперёд. — Через день-другой втянется.
«Втянется», — мысленно повторила Кира, и странное, тяжёлое это слово будто прилипло к языку, не отпускало.
Дети начали устраиваться на полу, в самом сердце этой тяжёлой темноты: кто-то шаркал ногами, кто-то всхлипывал сквозь сон, шорох соломы вперемешку с тихим, утомлённым плачем младенца. В углу кто-то проворчал, сонно и обиженно:
— Ты мне на руку лёг, уйди.
— Сам ползи, мне холодно, — донеслось в ответ, тише, капризнее.
— А мне не холодно, что ли? — прозвучал хриплый смешок, будто из-под земли.
Кира повернула голову в сторону голосов. В темноте что-то шевелилось, двигалось, казалось, сама изба наполнялась дыханием, глухим, человеческим, будто была не домом, а большим, усталым телом, внутри которого каждый делил своё место на ночь.
— Ложись, — глухо сказал Радко, не вставая. — За печкой тебе место.
— Там… тесно, — выдохнула Кира, осторожно выговаривая слова, словно опасаясь, что это тоже запретно.
— Тесно живым, просторно мёртвым, — бросил кто-то в углу, голос был грубый, утомлённый, без особой злобы.
Кира не ответила. Тихо прошла между телами, стараясь не наступить на чьи-то ноги, не задеть локоть. Солома под ногами шуршала, кто-то ворочался, бурчал во сне, злился, но не просыпался. За печкой действительно было тесно — в углу лежала старая овчина, воняющая мочой, тёплая и тяжёлая, как дохлое животное.
— Спи, — отрывисто бросил Радко, уже устроившись на своих полатях. — Утром дел хватит.
— А… а все здесь спят? — спросила Кира, почти шёпотом, озираясь на темноту.
— А где ж им спать, — усмехнулась старуха, её голос поскрипывал, будто доска в печи. — На улице? Там зверьё.
— Волки воют, — подхватил кто-то, тонко, с опаской.
— Замолчи, — отрезала старуха. — Спать мешаешь.
Кира прилегла боком, осторожно вытянулась на влажной соломе. Овчина под ней кололась, липла к коже. Почти сразу рядом устроилась девка лет двадцати — ни слова, ни взгляда, только резкий запах пота, молока и чего-то кисловатого.
— Эй, — шепнула Кира, робко, — можно чуть подвинуться?
— А куда? — лениво, словно из-под земли, отозвалась та. — Тут всем тесно.
— Я просто… не могу дышать.
— А я могу? — девушка фыркнула коротко. — Терпи.
Кира повернулась лицом к стене, щекой прижалась к горячей доске — пахло копотью и старым дымом, от дерева веяло чем-то горьким, обжигающим.
Вдруг в темноте застонал ребёнок — жалко, тонко, пронзительно. Женщина раздражённо зарычала, потом зашипела сквозь зубы:
— Тише, тише, дьявол тебя.
— Он есть хочет, — пробурчал мужской голос из темноты.
— Пусть потерпит. Все терпим, — устало, злым голосом отозвалась мать.
Кира прижала ладони к ушам, но даже так слышала всё: тяжёлый храп, частый кашель, чавканье во сне, скрипящие клопы, шорох мышей под полом. Кто-то во сне повернулся, нога скользнула по её боку, и в этот миг Кира поняла — теснота тут не только от стен, а будто от самой жизни, спрессованной до крика и до молчания.
— Простите, — выдохнула Кира, едва слышно, скользнув ладонью по овчине.
— Молчи, — ответили откуда-то из темноты, коротко, без злобы. — Спи, пока дают.
Она попыталась приподняться, но сразу почувствовала, как голову стянуло тугой, липкой петлёй духоты. Воздуха становилось всё меньше, словно изба жадно его поглощала.
— Господи, тут нечем дышать… — выдохнула она, но больше для себя.
— Опять ты с Господом, — раздался в сумраке усталый голос Радко. — Спи. Ему тут не место.
Кира зажала рот ладонью. «Молчи, молчи», — мысленно повторила себе, будто пыталась утопить все свои слова.
Минут через десять воздух в избе стал ещё гуще, тягучей, будто наползавшей кашей. Кира слышала, как кто-то рядом не переставая чешется, как что-то скребётся под соломой. Вдруг острый укус в шею — она вздрогнула, провела рукой по коже: блоха, или, может, вша.
— Что это? — выдохнула она дрожащим шёпотом.
— Спи, — буркнула соседка, даже не повернув головы. — Привыкнешь.
— Они кусают…
— Ну и что? Всех кусают.
Кира отвернулась к стене, прижимая щёку к тёплой доске, пытаясь не дышать, не чувствовать. Но запахи только сгущались: дым, кислота, пот, молоко, прожитое в тесноте тело. Всё смешалось в один густой, липкий слой. Она чувствовала, как постепенно тело немеет, словно перестаёт ей принадлежать.
Ей хотелось встать, выбежать наружу, вдохнуть морозный воздух, даже если там — ночь, лай собак и чужая, неприветливая тьма.
— Спи, — пробормотал кто-то совсем рядом, не открывая глаз, голос был тёплый, сонный. — Не шевелись.
Кира лежала, считая вдохи. Один. Два. Три. На восьмом сбилась — кто-то рядом вдруг захрапел в полголоса. На одиннадцатом — младенец заплакал, тонко, безнадежно. На пятнадцатом — по щеке пробежала мышь, холодная, быстрая, как капля воды.
«Не дышать. Не думать. Не чувствовать».
Но тело не слушалось, оно, вопреки ей, подстраивалось под общий ритм. Дыхание стало медленным, длинным, в такт чужому храпу, чужим снам. Грудная клетка поднималась вместе с остальными, и уже нельзя было различить, где её дыхание, а где общее, тяжёлое дыхание всей избы.
Изба жила своим гулом — храп, треск, сопение, плач, лай за стеной, невидимый шум мышей, всё это сливалось в сердцебиение неведомого чудовища, в котором она застряла.
И вдруг, на каком-то очередном вдохе, она осознала: не тошно, не противно. Никак. Никакого запаха. Никакого сопротивления. Она вдохнула — глубоко, спокойно — и не почувствовала ничего.
«Привыкла».
Это слово ударило сильнее голода. Кира попробовала вспомнить запах своего шампуня, стирального порошка — привычные ароматы, о которых раньше не думала, — и не смогла.
