— Поднимайся, — буркнул Радко, ткнув носком сапога лавку, где она спала, не особо заботясь, разбудит ли мягко. — Дело есть.
Кира с трудом открыла глаза, в полусне не сразу поняла, где она и что за звуки вокруг. От дыхания людей вокруг — горячо, липко, тяжело; воздух натянут, как мокрое одеяло. Совсем рядом, у самого лица, лежало куриное перышко — серое, грязное, будто вмазано в солому.
— Что? — прохрипела она, попыталась повернуть голову, зацепилась щекой за грубую ткань.
— Воду, — отозвался Радко, коротко, без пояснений, будто о самом очевидном на свете. — Две вёдра. Из колодца.
— Но я… — Кира поднялась, сразу же ударившись головой о балку под потолком; в глазах блеснули звёзды. — Я не знаю, где…
— На улице, где ж ей быть, — буркнула старая женщина у печи, не оборачиваясь, голос у неё был тягучий, как прошлогодний мёд. — И не тяни, пока светло.
— Там холодно, — глухо произнесла Кира, бросив взгляд на дверь, за которой, казалось, начиналась другая, ледяная жизнь.
— А тут жарко, поди? — отозвалась женщина, криво усмехнувшись, и в этом смехе было больше усталости, чем насмешки.
Радко сунул ей в руки коромысло — дерево шершавое, промёрзшее, пахло сыростью, плесенью и чем-то забытым, будто его вытащили из земли.
— Вёдра у стены, — сказал он, не отрываясь от своих дел. — Не расплескай, не люблю, как следы в хлеве.
Кира подняла вёдра, от стенки откололся кусок грязи, и, стараясь не смотреть ни на кого, вышла на улицу. Холод ударил сразу, остро, как пощёчина — воздух резал лицо, пронзал под рубаху. Снег скрипел, словно под ногами ломались стеклянные нити. Колодец стоял у плетня, накренившийся, с облупившейся и обледенелой крышкой, цепь висела ржавой змеёй.
Она сняла ведро, опустила на длинной цепи вниз; скрипнула ось, вода плеснула, ударив о дерево, — ледяная, с густым запахом сырости и железа. Пальцы тут же онемели, стали неповоротливыми, как деревянные. Когда наконец подняла ведро — плечи свело судорогой, а когда положила коромысло на шею, тяжесть ударила так, будто на плечи лег камень.
— Чёрт… — выдохнула Кира, не смея остановиться, только плотнее сжала зубы и пошла вперёд, ноги заплетались, пальцы на руках закоченели, едва удерживали вёдра.
Вёдра раскачивались, вода внутри хлюпала так, что казалось — сейчас вся уйдёт в снег. Один раз вода выплеснулась через край, ледяной ручей тут же пробежал по ноге, прострелив болью до самой кости.
У двери её уже ждала та же женщина, с прищуром в глазах и недобрым выражением.
— Долго ж ты, — бросила она, вырывая у Киры одно ведро. Заглянула внутрь, губы скривились. — Половина! Где остальное?
— Пролилось, — тихо, почти неслышно, ответила Кира, опуская глаза.
— Пролилось, — передразнила женщина, вытянув губы, будто издеваясь над ней. — У нас тут не прольёшь, не поешь.
Кира хотела что-то возразить, но из хаты донёсся окрик Радко.
— Стол мой протри.
— Чем? — спросила она, не понимая, что ей дадут для этого.
— Рукавом, чем же, — буркнул он, будто это было так очевидно, что спрашивать — только злить.
Она подошла к столу, провела рукавом по грязной, липкой поверхности, и на ткани остались разводы от кваса, следы жира, непонятные пятна. Села на лавку, спина тут же сдалась, усталость волной прошла по всему телу.
— Ешь, — сказала женщина, поставив перед ней глиняную миску. — Брюква с квасом.
— Я… не хочу, — прошептала Кира, глядя на мутную жидкость, где плавали куски брюквы.
— Ну и сиди голодная, — равнодушно пожала плечами женщина, отворачиваясь, будто к ней это уже не имело никакого отношения.
Из-за печи донёсся сдавленный смешок — выглянула девчонка лет десяти, с чёрными от грязи щеками, прятала рот за ладонью, наблюдая за Кирой с каким-то странным, щемящим интересом.
— Городская, — с усмешкой сказала женщина, обводя Киру внимательным взглядом. — Брезгует.
— Ага, — тут же поддакнула другая, повела плечом. — Пускай нюхает. Всё одно потом ест.
Кира сжала пальцы на коленях, почувствовала, как ногти впились в ладони. Желудок болезненно свело. Она взяла ложку, попробовала похлёбку: тёплая, кислая, с привкусом земли и прелых корней, странная, чужая. Отвращение подступило мгновенно, горло сжалось, но она заставила себя проглотить.
— Ну что, не барыня ли ты? — усмехнулась женщина, в голосе её скользнула ирония, почти презрение. — Нам бы в город таких, чтоб глину нюхали.
— Я… я просто не привыкла, — с трудом выговорила Кира, чувствуя, как всё внутри сжимается от унижения и чуждости.
— Привыкнешь, — буркнул Радко, не глядя в её сторону. — Тут быстро привыкают.
Он положил на стол ломоть хлеба — чёрного, сухого, словно отколотого от стены. Рядом поскрипывала скамья, воздух был тяжёлый, затхлый.
— Делом займись после, — бросил Радко, будто распределяя всё заранее. — Тесто месить будешь с Дарькой.
— Я не умею, — тихо сказала Кира, ощущая, что голос её едва слышен в этом гуле.
— А мы научим, — ответила Дарька, выпрямляясь у стола. — Станешь наша.
Кира подняла глаза: у Дарьки ладони были толстые, грубые, покрасневшие от воды, кожа потрескалась, под ногтями темнела грязь — настоящая деревенская рука.
— Зачем вы… так со мной? — не выдержала Кира, голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Я же не враг вам.
— А кто знает, кто ты, — спокойно отозвалась женщина у печи, покачав головой. — С неба свалилась, а может, от лиха прибежала.
— Я человек, — твёрдо выдохнула Кира, напрягая голос.
— И мы люди, — с усмешкой бросил Радко, глядя на неё через дым. — Только не всякий человек одинаков.
Он поднялся, взял полено, подбросил его в очаг. Дым густо пополз по избе, стелился низко, тёк по полу, забивался в щели. Кира закашлялась, не в силах сдержаться, слёзы выступили на глазах.
— Привыкай, — отозвался Радко, даже не обернувшись. — Дым держит тепло.
— Тут дышать нечем, — Кира выдавила слова с трудом, чувствуя, как горло саднит.
— А на морозе лучше? — бросил он, не ожидая ответа, будто и не требовалось ему объяснений.
Кира промолчала.
День тянулся мучительно долго. Коромысло снова легло ей на плечи, холодное, тяжёлое, руки замерзали, вёдра били по ногам. Потом — месить тесто с Дарькой. Дарька не давала поблажек, толкала её локтем, командовала жёстко:
— Сильней меси. Не гладь, меси. Вот так, да!
— У меня руки болят… — Кира с трудом разогнула пальцы, кожа на ладонях уже саднила.
— У всех болят, — отрезала Дарька, даже не глядя, и снова вдавила тесто в корыто так, что брызги полетели на пол.
Тесто липло к пальцам, к локтям, вцеплялось в рукава, в волосы — вытереть не получалось, только размазывалось по коже, забиралось под ногти, превращая руки в одно сплошное пятно.
К вечеру плечи ломило, будто кто-то бил по ним всю смену. Ладони стали шершавыми, грубыми, грязь въелась в трещины, не отмывалась ни водой, ни песком. Кира села на лавку у стены, пряча лицо, чтобы никто не увидел, как хочется расплакаться.
— Чего притихла, сирота? — Радко бросил взгляд через стол, голос был с усмешкой. — Умерла, что ли?
— Нет, — выдохнула она, едва слышно. — Жива.
— Ну и славно. Значит, работать будешь, — равнодушно заметил он, заняв место напротив, зачерпнул ложкой из миски.
— Ты ведь врач, говорила? — спросил он, не глядя, будто просто проверял свои воспоминания.
— Да… почти, — прошептала Кира, с трудом поднимая глаза.
— А лечить умеешь?
— Немного.
— Ну, гляди, старуха моя кашляет, не переставая. Подойдёшь — поглядишь.
— У вас лекарства есть? — Кира села ровнее, насторожилась.
Он посмотрел на неё внимательно, в глазах промелькнуло что-то настороженное, тяжёлое.
— Какие ещё лекарства? — Радко усмехнулся, сухо, почти зло. — У нас вода да молитва.
Кира промолчала, сжала губы, поняла, что спрашивать о чём-то большем — только смешить их.
— Не хочешь — не трогай, — бросил он, отводя взгляд. — Только помни: без дела тут не живут.
