Она затянула ремень с новой силой, пока не почувствовала, что ткань врезалась в кожу. Кровь перестала бить, осталась только тяжёлая, вязкая тьма вокруг. Кира тяжело дышала, ловя ртом воздух, во рту стоял острый привкус железа и грязи, всё тело покрыла испарина.
— Всё, — выдохнула она, обернулась к толпе. — Теперь нужен бинт. Или хоть чистая тряпка.
— Нет у нас чистой, — прошипела женщина, пряча глаза.
— Тогда хоть простая… но сухая.
Из-за спин неуверенно протянули грубый, тяжёлый кусок мешковины, на которой когда-то возили картошку.
— Это?
— Подойдёт, — бросила Кира.
Она наложила ткань, прижала к ране обеими руками. Кровь сразу, без всякой пощады, залила мешковину, потемнела и побежала дальше, будто не собиралась останавливаться.
— Ещё, — Кира выпрямилась, протянула руку, требуя ещё тряпки, чувствуя, как каждая секунда уходит сквозь пальцы, как вода сквозь решето.
— Да хватит уже, — произнёс Радко, устало, с отчаянием, будто отрезал. — Крови нет, видишь, не течёт.
— Внутренняя кровь, — она ответила едва слышно, и в этом голосе проступила какая-то неуверенность, почти вина, — идёт внутренняя.
Он посмотрел на неё долго, изучающе, глаза сузились, брови сошлись.
— Ты откуда знаешь такое? — в голосе прозвучало и удивление, и подозрение, будто она открыла то, о чём здесь никто не говорил вслух.
— Училась, — Кира сжала губы, не отводя взгляда.
— Где ж ты училась? — голос стал ниже, недоверчивее.
— Неважно, — бросила она, даже не пытаясь объяснить, чувствуя, как слова повисают в воздухе, как куски непереваренной каши.
Марфа, не выдержав, опустилась прямо на землю, склонилась, качнулась всем телом, руки вцепились в волосы.
— Он мёртвый, — прошептала она, глядя куда-то мимо. — Мёртвый уже, я вижу…
— Он жив, — резко сказала Кира, громко, чтобы перекричать страх, который бился в висках. — Слышите? Жив!
— Врёт она, — откликнулся кто-то, с недоверием и злобой. — Шибко быстро всё делает. И слова эти её…
— Ведьминская наука, — шепнула соседка, прячась за чужие плечи. — Не по-нашему всё.
Кира замерла, глядя на Боряту и на их лица, чужие, мрачные, как грозовые тучи.
— Не хотите — делайте сами, — сказала она очень тихо, почти беззвучно, медленно поднимаясь на ноги. — Я уйду, если так надо.
— Стой, — хмуро бросил Радко, сжал её за плечо, — доделай до конца.
— Но они… — попыталась она сказать, взглянув на толпу.
— Пусть гавкают, — отмахнулся он, голос его стал грубым, усталым. — Кровь их словом не остановишь.
Она кивнула — коротко, молча, будто внутри всё уже опустело, — и снова опустилась на колени. Ладонь легла на бедро Боряты: под кожей было холодно, липко, но где-то в глубине всё ещё бился пульс — слабый, рваный, словно в последний раз.
— Нужна вода, — Кира склонилась ещё ниже, пальцы уже сводило от холода, и голос сорвался, стал совсем хриплым. — И тёплое укрытие, быстрее.
— Воды нет, — глухо откликнулся кто-то из мужчин. — Колодец промёрз до дна, не достать.
— Тогда снег, — резко бросила Кира, даже не оборачиваясь. — Принесите снег, кто-нибудь, быстро!
Толпа опять застыла, только сапоги шаркали по насту, и дыхание плывёт, клубится в морозном воздухе. Но вдруг одна девчонка, невысокая, светловолосая, лет двенадцати, метнулась к изгороди, насыпала снега в подол, подбежала к Кире, тяжело дыша.
— Сюда, — коротко сказала она, показывая на тряпку, что уже пропиталась кровью. — Сыпь прямо на рану.
Девчонка вывалила снег: крупные, колючие комки тут же начали таять, смешиваясь с густой, почти чёрной кровью, становились розовыми, красными, потом вся эта жижа текла по ткани, по земле. Кира скрипнула зубами, в горле стало горько.
— Ещё! Беги ещё за снегом, живо!
— Да замёрзну я! — взвизгнула девочка, жалко, испуганно.
— Не умрёшь, — резко отрезала Кира, уже не глядя. — Беги, говорю!
Мать Боряты вдруг снова налетела на неё, осатаневшая, с заплаканным лицом.
— Оставь его, слышишь?! Ты не видишь, он белый! Уже мёртвый!
— Жив, — Кира схватила женщину за руку, резко оттолкнула в сторону, сердце забилось ещё сильнее. — Если не поможешь, тогда и помрёт! Хочешь видеть, как кровь уйдёт до капли?
— Ты его режешь! — завыла Марфа, голос сорвался в истерике. — Ведьма режет моего сына, режет!
— Я зашиваю, — Кира скрипнула зубами, уткнулась в рану, сама уже почти не слышала, что творится вокруг. — Молчи, если не можешь помочь.
Шум толпы стал отдалённым, глухим. Она достала иглу из-за пояса — та была кривой, с ржавыми пятнами, но острие у неё блестело, как у зверя. Верёвка, которой перетянула ногу, уже пропиталась кровью и потемнела, сама нога подрагивала, дёргалась в судорогах, кожа побелела до синевы.
— Рубаху! — выкрикнула она вдруг, осознав, что перевязывать нечем. — Сорвите рубаху с кого-нибудь, быстрее!
— Зачем рубаху? — послышался удивлённый голос. — Хочет, чтобы никто не увидел, что там натворила, прикроет и всё.
— Чтобы перевязать, идиот! — выкрикнула Кира, и ярость проступила в каждом слове. — Или ты сам хочешь на кишки поглядеть, как они вылезут?!
В толпе кто-то охнул, перешёптывания слились в глухой ропот. Радко молча потянулся, стянул с себя холщовую, пропотевшую рубаху, протянул её Кире, не глядя ни на кого.
— На, делай, — буркнул Радко, швырнув рубаху ей на руки. — Только гляди, чтоб не сдох он у тебя.
— Не сдохнет, — бросила Кира, и руки сами начали действовать, не дрожа, будто жили отдельно от страха и усталости.
В толпе зашевелились: кто-то принёс закопчённый, обитый сажей котелок, в котором кипела вода, пар сразу ударил ей в лицо, с резким, металлическим привкусом, словно в бане, только без тепла.
— Осторожно, — тихо, но твёрдо сказала Кира, поднимая взгляд. — Лей медленно, не плескай сильно.
— Да чего ты — медленно? — заспорила женщина за спиной, упрямо насупив брови. — Горячая вода силу выгоняет, так поверь…
— Сначала грязь вымоем, — отрезала Кира, чувствуя, как к рукам возвращается уверенность. — Потом буду шить.
— Шить?! — взвизгнула Марфа, взметнув руками. — Живого шить! С ума сошла, ведьма!
— Не зашью — истечёт, — твёрдо отрезала Кира. — Тихо! Не мешай, если жить ему хочешь.
Она лила кипяток тонкой, ровной струёй, рука не дрожала: кожа вокруг раны побелела, покрылась пупырышками, кровь хлынула заново — но теперь не так сильно, медленнее, ленивыми сгустками. Борята дернулся, выгнулся в дугу, зашипел, скривил губы.
— Потерпи, — сказала Кира, не смотря на него, только плечо крепче зажала, чтоб не дёргался. — Потерпи, парень, потерпи.
— Горит… — прохрипел он, слёзы вылезли наружу, смешались с грязью на лице.
— Лучше горит, чем холодный будешь, — прошептала Кира, и голос её стал тише, мягче, как будто не для него, а для самой себя.
Толпа заходила ходуном, послышались возмущённые шепотки.
— Сгорит ведь! — воскликнула старуха в вылинялом платке. — Не смей живого кипятком!
— Ты, бабка, заткнись, — рявкнул Радко, оглянувшись зло. — Пусть делает, не мешай!
Кира достала льняную нить, длинную, вырванную из подола понёвы — конец уже смочен кипятком, пожелтел от горячей воды. Пальцы подрагивали, когда она продевала нить в изогнутую, чёрную от времени иглу.
— Держите его крепко, — глухо сказала Кира, не поднимая головы.
— Не трону! — зло бросила мать, сжав кулаки. — Не дам своего, не дам!
— Тогда смотри, как он умирает, — резко, безжалостно бросила Кира, и вся злость выплеснулась в эти слова. — Выбирай, сама решай!
Женщина застыла, как камень, в глазах металась боль, страх, отчаяние. Но всё-таки, не выдержав, она осела на колени, вцепилась обеими руками в плечи сына, прижала к себе, будто могла вернуть жизнь силой одной любви.
— Терпи, Борятка… терпи, родной мой, — шептала мать, едва слышно, будто каждое слово удерживало сына на краю.
Кира молчала. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание и, не давая себе времени на сомнения, вонзила иглу в плотную, загрубевшую от работы кожу. Сразу выступила кровь, натекла тяжёлой каплей на шов, залила пальцы.
