Борята дёрнулся, хотел вырваться, но мать крепко держала его, вцепившись руками так, что костяшки побелели.
— Тише, — прошептала Кира, склонившись ниже. — Терпи, ещё чуть-чуть…
— Отпусти его! — в толпе снова поднялся крик, кто-то зашевелился, голос дрогнул на слезе. — Слышишь, он орёт!
— Орёт, потому что живой! — выкрикнула Кира, и голос её стал острым, как лезвие. — Мёртвые не кричат!
Она шила: стежок, узелок, ещё стежок. Пальцы скользили по окровавленной ткани, нить путалась, игла царапала не только кожу, но и грубую, запёкшуюся кровь, будто застревала в прошлом, цеплялась за каждую боль.
— Кипятка! — крикнула она, не оборачиваясь. — Прямо на шов!
— Сдурела она! — старуха с тревожным лицом перекрестилась трижды, пряча глаза. — Воду на кровь льёт — это же грех!
— Делай, — коротко бросил Радко, в его голосе звучала усталость, доверие и что-то похожее на отчаяние. — Не слушай их.
Кира осторожно полила рану кипятком. Пар мгновенно взвился, ударил ей в лицо, запах железа стал густым, тягучим, будто дым в тесной бане.
— Всё, — выдохнула она, и плечи опустились. — Всё… Теперь перевязать.
Она рванула край рубахи, прижала к ране, затянула сверху ремнём, чтобы ни капля не вырвалась наружу.
— Так, — сказала она, не поднимая головы. — Теперь тишина. Не трогать ни верёвку, ни ткань. Ни слова, ни дыхания лишнего.
Толпа застыла, сжалась в тугой, молчаливый круг. Борята только стонал, еле слышно, сипло, будто вся боль ушла в голос.
— Дышит, — сказала мать, удивлённо и робко. — Он дышит, слышите?
— Дышит, — эхом повторил кто-то из мужчин, ближе к забору. — Живой, живой…
— Чудо, — старуха выдохнула с нажимом, будто признавая поражение. — Ведьма, да, а добрая…
— Не ведьма, — Кира ответила устало, смотрела куда-то сквозь людей. — Просто человек, вот и всё.
— А люди так могут? — из толпы послышался осторожный, неверящий голос.
— Могут, — тихо сказал Радко. — Только не у нас, не здесь.
Кира отодвинулась в сторону, опёрлась о холодную стену, вытерла руки о снег. Между пальцами уже засохла кровь, въелась в ногти, и казалось, не смоется никогда.
— Теперь отнести его в избу, — голос Киры прозвучал сдавленно, но твёрдо, в холодном, как утренний ветер, дворе. — На пол, к печке ближе, поняли?
— Да кто понесёт, — Марфа пробормотала, глядя на сына так, будто тот уже стал неподъёмным грузом. — Тяжёлый он, а ты… ты разве поднимешь?
— Двоём возьмём, — бросил Радко, шагнув вперёд, лицо его стало суровым. — Я за плечи, а ты за ноги.
Он кивнул другому мужику — крепкому, широкоплечему, с руками в ссадинах. Вместе они подняли Боряту, стараясь не смотреть ему в глаза. Тот вскрикнул от боли, коротко, сипло, будто воздух резанули ножом.
— Осторожно, — сказала Кира, глядя, как они несут парня. — Не сгибайте ногу, держите прямо.
Толпа медленно расступалась, молча, будто каждый боялся спугнуть тишину, в которой теперь звучал каждый вдох.
Когда мужчины скрылись в дверях избы, из-за спин вдруг донёсся хриплый, почти испуганный шёпот:
— Ей бы в город… Там таким платят, за руки такие.
— Да кто её пустит, — ответил другой, насмешливо, будто сам не верил в чудеса. — Без рода она, сирота.
Кира уловила эти слова, в груди что-то скрипнуло, но она не обернулась, не выдала ни единой эмоции.
— Радко, — тихо сказала она, подойдя ближе, — я останусь рядом. Надо смотреть за раной, чтоб не загноилось.
— Делай, как знаешь, — ответил он, не глядя ей в глаза. — Только если помрёт — тебя не пощадят.
Она кивнула — коротко, будто всё было давно решено.
Ветер тронул щепки возле старого забора, закачал их, как на зимнем ветру покачиваются серые сухие травы. Котёл с кипятком остывал, над ним уже почти не клубился пар, лишь едва тёплая дымка стелилась по краю. На мерзлой земле осталась кровь — густая, чёрная, свернувшаяся в пятно, похожее на карту какого-то далёкого, неведомого края.
Кира смотрела на это пятно, не моргая, не чувствуя пальцев, а внутри скользила одна мысль: «Если он выживет — я останусь. Если не выдержит — сожгут…».
Кровь на снегу быстро темнела, схватывалась толстой коркой, ветер цеплял её кромку, уносил в трещины. Борята лежал у забора, полубессознательный, дыхание рвалось хриплым, коротким вздохом. Кира держала его ногу, прислушивалась к слабому пульсу, и только в ушах шумело от усталости, тяжёлой, как эта ночь.
— Всё, — выдохнула Кира, едва слышно, голос у неё дрожал, как у человека, который слишком долго не дышал. — Всё, больше кровь не идёт.
— Так он живой? — из толпы неуверенно спросили, слова будто тонули в паре и холоде.
— Живой, — Кира кивнула, не поднимая головы. — Но сил у него нет, вымотан. Ему сейчас только покой и нужен.
— Покой, — передразнила старуха из-за чьей-то спины, голос её был скрипуч, ядовит. — После такого покоя не бывает.
Толпа медленно придвигалась ближе, кто-то крестился торопливо, глядя на рану, кто-то сплёвывал через плечо, воздух стал густым, тяжёлым от напряжения, будто гроза накрыла двор.
— Отойди, — резко сказала мать Боряты, шагнув ближе. — Всё сделала — отойди теперь.
— Мне надо смотреть за ним, — Кира не уступала, голос стал твёрже. — Чтобы не пошло гнилью. Хоть бы два дня.
— Не тронь больше, — упрямо глядя исподлобья, повторила женщина, будто выговаривая проклятие. — Хватит, своё сделала.
— Если не перевязывать, хуже будет, — настаивала Кира, не глядя ни на кого, только на раненую ногу.
— Хуже? — послышался хриплый, чужой смех. — Хуже уж некуда.
Голос этот разрезал воздух, и толпа сразу расступилась — из-за плетня вышел Громила: огромный, сутулый, весь в заплатах, волосы клочьями седые, глаза узкие, тёмные, будто зола в холодной печи. За ухом у него торчал костяной амулет, на поясе — мешочек, от которого пахло травой и сушёной корой.
— Что вы тут без меня затеяли? — громко спросил он, оглядывая всех с недоброй усмешкой. — Кто тут злого духа вызвал?
— Никто, — отозвался Радко, глядя исподлобья. — Парня топором задели, кровь пустили, а она вот… зашила.
— Зашила, — передразнил Громила, фыркнув. — И чем, скажи, зашила?
Кира медленно подняла голову, глаза у неё были уставшие, но спокойные.
— Иглой. Ниткой.
— Иглой? — он прищурился, шагнул ближе. — Иглой живое с мёртвым сшивают. В землю семя кидают — оно гниёт. И у тебя так будет.
— Не будет, — спокойно, но твёрдо отрезала Кира. — Я кипятком рану промыла.
Толпа загудела, словно их задело за живое.
— Кипятком?! — вскрикнула женщина, платок съехал набок. — Ты воду варила?
— Да, — не отводя взгляда, ответила Кира.
— Воду нельзя варить, — строго сказала старуха, шагнув вперёд. — Вода — мать всего живого. Дух убьёшь кипятком.
— Воду можно… стерилизовать, — начала Кира, но её тут же перебили.
— Что стерили… что такое говоришь?
— Чтоб чисто было, — быстро пояснила Кира, чувствуя, как горит кожа на щеках. — Чтоб грязь смыть, заразу убить. Болезнь.
— Бактерии… — повторил Громила, растягивая слово, будто пробовал на зуб. — Это твои духи такие? Городские духи, что ли?
— Не духи, — Кира тяжело выдохнула. — Они живые, только маленькие, не видно их.
— Ага, — ухмыльнулся он, оглядывая её с ног до головы. — Маленькие, а силу имеют. Кто тебе их показал, городских духов?
— Училась, — ответила она коротко.
— У кого училась? — не отставал он, глаза сузил, будто искал ложь.
— В училище, — сказала Кира, упрямо выдерживая взгляд. — Я фельдшер по науке.
Толпа снова загудела, кто-то торопливо перекрестился, кто-то отступил, глядя на неё будто на чужую, опасную.
— Слышали? — голос Громилы грохотал, будто по брёвнам бил дубиной. — Ведьма сама призналась! Фель-дешер, так, выходит, зовут их у нечистой братии! Городское слово! Не по-нашему!
— Замолчи, — бросила Кира, глаза у неё сузились, голос сорвался, но звучал твёрдо. — Я спасла его, не слышишь?
