— Спасла? — он шагнул ближе, словно хотел зажать её между собой и толпой. — А кто знает, кого ты спасла? Может, тело живо, а душа давно по Нави бродит? Может, он уже чужой среди нас?
— Не смей! — закричала мать Боряты, голос её хрипел от рыданий. — Не клейми его, не тронь сына! Он живой, я вижу, живой!
— Видишь ты, — Громила склонился чуть ближе, голос стал глухим, будто землю ворочал. — А духа не видишь. Не видишь, что теперь в нём не наше сидит. Смотри на её руки — вся в крови, по локоть. Чья это кровь, а?
— Его, — Кира не опустила взгляд. — Потому что я рану держала, не дала ему истечь.
— А руки твои чисты были, а? — не отставал Громила, всматриваясь в неё. — Не с ядом, не осквернённые?
— Я их вымыла, — Кира чувствовала, как дрожь поднимается от желудка к горлу. — Всё, как надо.
— Чем вымыла? — с нажимом спросил он, шагнул почти вплотную. — Водой убитой? Мёртвой водой после кипятка? — Он выхватил из-за пояса пучок сухих трав, с силой бросил в огонь. Пламя взметнулось, зашипело, запахло горечью. — Теперь вся деревня маяться будет.
Толпа взвыла тревожно, кто-то попятился, кто-то схватился за тёплый рукав соседа.
— Громила, хватит, — глухо сказал Радко, шагнув между ним и Кирой. — Девка своё дело сделала, не молоти зря.
— А ты, Радко, за кого теперь держишь? — резко повернулся тот, глаза у него метались, как угли в золе. — За мёртвый дух, за колдовку пришлую?
— За живого, — чётко ответил Радко, не моргая. — За парня, которому жизнь спасли. Я сам видел — кровь хлестала, он бы тут и остался, если б не она.
— Кровь — это дар, — глухо сказал Громила, поднимая руки к небу. — Её не тратят, не пускают в землю, не кидают в снег, не льют на огонь. Всё перепутала, всё…
— Что ты несёшь… — тихо прошептала Кира, чувствуя, как плечи её опускаются. — Если бы не я — он бы не жил уже.
— А может, лучше бы и не жил, — громко выкрикнул Громила, чтобы все слышали. — Чем так — с нечистым швом, с ведьминой меткой!
Толпа задвигалась, загудела, будто стая взбудораженных ворон, не зная, за кем идти.
— Ты язык прикуси, старый! — вдруг выкрикнула женщина с ведром, тяжёлый голос прорезал шум толпы. — Мальца жалко, а не болтовни ваши!
— Жалко… — протянул Громила, не глядя ни на кого. — Жалко вам будет всем, когда загниёт у него внутри. Я ж предупредил, на вашей совести…
Кира поднялась с земли, тяжесть навалилась на плечи, голова кружилась — дым и усталость, всё смешалось.
— Смотрите сами, — сказала она хрипло, сжав губы. — Если гнить начнёт — зовите. Не начнёт — не зовите и не трещите понапрасну.
— Никто тебя не звал, — бросил Громила, лицо его стало жёстким, будто высечено из коры. — Сама приползла, будто чувствовала.
— Потому что никто не помог, — резко, зло бросила Кира, вскинула подбородок. — Все только смотрели, стояли, будто на казнь, и ждали, когда он истечёт.
— Хватит! — закричал Радко, резко, как плетью хлестнул. — Всем замолчать!
Толпа стихла — ни звука, только треск огня да глухое, еле слышное постанывание Боряты из-за забора. Запах гари висел в воздухе, тянулся тяжёлой струёй.
Громила смотрел на Киру долго, прищурив глаза, опасно, выжидающе, будто вот-вот бросится.
— Буду глядеть, — медленно сказал он наконец, слова словно камни выкатывались изо рта. — Через три дня, если умрёт — ты первая пойдёшь за ним.
— Если выживет, — ответила Кира спокойно, — ты на колени встанешь и прощения попросишь у меня.
— Посмотрим, — бросил он, развернулся, шагнул прочь, оставив после себя шлейф дыма и терпких трав.
Толпа медленно растекалась, кто-то посматривал украдкой, кто-то шептался, уносил в домах сплетни, опасения, чужую кровь на чужих руках.
Мать Боряты осталась стоять, плечи ссутулились, глаза прятала, не зная, куда себя деть.
— Он ведь жить будет? — спросила она почти неслышно, как у самой себя.
— Будет, если повязку не тронете, — ответила Кира, не смягчая голос.
— А если… если правда гнить начнёт?
Кира промолчала, вслушивалась в треск углей, потом твёрдо сказала:
— Тогда опять спасу, как и сейчас.
Марфа торопливо перекрестилась, отвернулась, быстро зашагала к дому.
Радко подошёл ближе, лицо у него потемнело от усталости, оттого, что всё видел, всё понимал.
— Держись, — сказал он коротко. — Ты им не по зубам, не бойся.
— Я им не нужна, — тихо ответила Кира, глаза устремились на тёмный край двора. — Пока он жив — никто и не вспомнит.
Он только кивнул.
Ветер дёрнул пепел в очаге, огонь вспыхнул на миг и тут же захлебнулся. Кира осталась одна — в засохшей крови, среди редких голосов, где за спиной шептались:
— Ведьма…
— Или лекарка…
— Всё одно, опасная…
«Теперь они выбрали сторону. И я тоже».
Глава 6. Язык боли и трав
Дым в избе стоял густой и тяжёлый, словно клубился под самым потолком и никуда не хотел исчезать, лез в нос, в глаза. Уголёк в старом, закопчённом очаге потрескивал и шипел, когда Кира осторожно подкинула тонкую щепку — пламя на миг лизнуло стену, чёрная сажа побежала пятнами вверх, а по низкой потолочной балке медленно ползла ржаво-красная тень.
Люди сидели кругом, тесно — кто-то прямо на лавке, кто-то на полу, у стен, плечом к плечу, ноги в валенках, руки на коленях. Лица были серые, в морщинах, как вымазанные золой, глаза косились на Киру с насторожённым любопытством, будто ждали, когда она снова покажет чудо — или ошибётся.
— Так ты, значит, лечишь, — сказала Любава, широкая, с загрубевшими руками, голос у неё был низкий, чуть глухой, — и травы знаешь?
— Немного, — Кира ответила осторожно, взгляд спрятала в ладонях. — Где-то училась, где-то видела, у кого — уж и не вспомню.
— Где ж это видела? — усмехнулся кто-то из мужчин, сощурился. — В городе своём, где чудес много и никто не боится?
— Вдалеке, — проговорила Кира, подбирая слова, будто выбирала тропу по камням. — Там, где люди ведают, как кровь течёт, как соки по жилам ходят.
— Соки, — переспросил кто-то и фыркнул, — у нас тут не соки, а плоть да дух, всё просто.
— И всё же течёт, — осторожно вставила Кира, чувствуя, как слова сопротивляются. — Коли кровь уходит, человек слабеет, коли воды нет — сохнет.
— Воды нет? — старуха, седая, сутулая, с резким голосом, покачала головой. — Так вон колодец под окном, иди пей, не жадничай.
— Не та вода, — Кира чуть улыбнулась, взгляд стал мягче. — Не та, что в ведре. А та, что внутри человека.
Толпа заволновалась, кто-то фыркнул, кто-то покосился на неё как на диковину.
— Что ты плетёшь, девка, — скривилась Любава. — Внутри у человека кишки да сердце, какая ещё вода…
— Ну вот, — кивнула Кира, голос стал спокойным, ровным, — сердце в теле качает, чтобы кровь по жилам бежала, чтоб тело тёплое было, чтоб глаза не темнели.
— Качает? — удивился мужик у двери, усы у него были мокрые от пара. — Сердце не качает, сердце живёт — вот как.
— Живёт, да, — тихо подтвердила Кира. — Живёт, а кровь гонит по жилам. Если кровь бежит, руки горячие, голова ясная. Не бежит — человек падает, будто свет в нём гаснет.
— Свет гаснет от лихого глаза, — с нажимом сказала старуха, перекрестившись. — Не от того, что ты там городского напридумывала.
Кира на миг умолкла, почувствовала, как у неё перехватило горло.
«Скажи по-ихнему, — велела она себе, — скажи, чтобы поняли…».
— Бывает, — произнесла она мягко, стараясь подстроиться под их речь, — глядит кто со злобой, не с добром, и тогда дух холодный входит в голову, сердце пугается, кровь в жилах стынет, будто ледком берётся. Тогда надо согреть человека, вытянуть этот холод.
— А, — кивнула Любава, губы чуть скривились, но голос стал добрее. — Вот теперь по-людски говоришь. А то всё: «внутри», «качает»… Мудрёно.
— А согреть чем? — спросил кто-то у окна, шаркая валенком по полу. — Травой?
— Травой, — согласилась Кира, не спеша. — И солью. Соль — она злое вытягивает, не даёт чужому засесть.
