— Духи, — повторила старуха у стены, глядя недоверчиво. — А зачем же им в живот лезть?
— Потому что грязная вода, — сказала Кира. — Им место там, где всё гниёт. Любят гниль, живут в ней, да силы отбирают.
— Так, может, сглазили? — всхлипнула другая женщина, глаза у неё были красные, руки дрожали.
— Нет, — упрямо сказала Кира. — Это не сглаз, это… живые, очень маленькие… — она вдруг замялась, почувствовав, как все головы повернулись к ней, — ну… такие духи… малые, невидимые, без глаз, без языка.
— Без языка? — с удивлением переспросила Любава. — Так как же они грызут, если без языка?
— Не зубами, — Кира уже почти сорвалась, злость и усталость поднимались к горлу. — Они… как… — и вдруг, не выдержав, выпалила: — Бактерии!
Слово вырвалось само, тяжёлое, чужое для этой избы, и сразу наступила тишина — даже кашель замер, будто и воздух перестал шевелиться. Только угли трещали в печи, остальное будто вымерло.
— Что? — тихо переспросила Любава, даже дыхание затаив. — Что ты такое сказала?
Кира сглотнула, ощутила, как слова вязнут в горле.
— Бактерии… Это такие…
— Тише! — взвизгнула старуха, словно испугалась нового заклятия. — Слышите, что она мелет? Твари какие-то, адовы!
— Нет, — поспешно сказала Кира, чувствуя, как ладони у неё холодеют. — Это не твари, это маленькое, живое. Их много. В воде, в грязи, повсюду.
— Много? — повторила женщина с ребёнком, прижав малыша крепче. — И в нашей воде тоже есть?
— Да, — просто ответила Кира, не отводя взгляда.
— Ты врёшь! — выкрикнула Любава, лицо у неё стало острым, испуганным. — Мы этой водой всегда пили, и ничего с нами не было!
— Сейчас зима, — тихо объяснила Кира. — Вода стоит, застыла, в ней жизнь заводится, из колодца редко берёте — потому и гниёт…
— Молчи! — завопила старуха, бледная, трясущаяся, — она гнилью воду зовёт! Господи, прости, спаси!
Кира подняла ладони, будто могла остановить нарастающую бурю.
— Послушайте, — попыталась она говорить медленно, спокойно, — я не хотела обидеть. Просто этих… их надо убить кипятком. Тогда вода будет чистая, и ребёнку легче станет!
— Убить… — прошептала Любава, не мигая, — кого убить-то, кого?
— Этих… бактерий.
— Опять! — пронзительно взвыла старуха. — Имена их помнит! Колдунья! Со злыми тварями шепчется, чернокнижница!
В избе поднялся плач. Дети захныкали, женщины вскочили, крестясь наперебой, толкались к выходу. Любава прижала сына, попятилась, будто Кира могла заразить одним взглядом.
— Уйди! — закричала она, срываясь на крик. — Не тронь! Не подходи к нему! Не смей!
— Я помочь хочу! — отчаянно выкрикнула Кира, и голос её стал хриплым, рваным. — Это не духи! Это просто… живое, но маленькое!
— Маленькое зло — хуже большого! — выкрикнула старуха, в глазах у неё металась паника. — В глаза не видно, под кожу лезет!
— Нет! — Кира шагнула ближе, слова были жёсткими, почти острыми. — Это не зло! Это болезнь! Просто болезнь!
— Болезнь от Бога, — отозвался кто-то сзади, голос его был мрачным, как вороний грай. — Коли Бог дал, надо терпеть.
— Если Бог дал мозг — значит, чтоб думали! — сорвалось у Киры, с отчаянием, злостью, надеждой на понимание.
Толпа ахнула — как после грома. Старуха бросилась креститься, слова её были сбивчивыми, дрожащими.
— Всё, — прохрипела старуха, едва не сорвавшись на крик. — Всё слышали? Богом хулит! Говорит — мозг нам Бог дал, чтоб не терпеть…
— Я не хулю, — с трудом выговорила Кира, отступая к стене, упёрлась в неё лопатками, руки в напряжении дрожали. — Я только… только объясняю, чтоб поняли…
— Объясняет! — визгливо вскрикнула Любава, схватив сына за плечи. — Словно знает лучше нас! А сама с тварями из воды говорит!
— Вы же видели, — Кира пыталась перекричать гомон, — я помогала! Боряту спасла, вы все видели!
— Спасла? — старуха зло сплюнула, глаза её горели. — Дух его Нави отдала, вот увидишь, сгниёт мальчишка, проклятие на весь род…
Кира видела, как лица вокруг становятся чужими: страх на них путался с злобой, тревога с ненавистью. Женщины вжимались в детей, крестились, кто-то шептал молитвы, кто-то вслух проклинал чужачку.
— Да послушайте же вы! — Кира ударила ладонью по столу, голос сорвался. — Я не ведьма! Это просто слово! У нас так называют то, что болезнь делает, причину!
— Где это «у вас»? — прошипела Любава, шагнула вперёд. — На том свете, что ли?
— В другом месте, — выдохнула Кира, дрожа всем телом. — Далеко… Там, где знают, где учат…
— А-а, — протянула старуха, поджала губы. — Знают! Значит, у нечистых училась, всё туда же!
— Нет! — выкрикнула Кира, сердце бухало в горле.
— Чего ты «нет»? — выкрикнула Любава, лицо стало злым, напряжённым. — Сама сказала! Эти… как? Ба… как ты назвала?
— Бактерии, — выдохнула Кира.
— Вот! Имена им знает! Слово-то дьявольское, чужое!
— Это не имена! — Кира уже почти кричала, отчаяние сдавило голос. — Это слово научное! Просто название!
— Научное, — с презрением передразнила старуха. — Наука твоя — от самого беса!
Дети плакали, кто-то случайно сбил миску, вода хлынула на пол, смешалась с грязью, с запахом варёной капусты и кислым потом. Дым полз по полу, щипал глаза. Кира прижалась к стене, чувствуя, как ладонь дрожит, а вокруг стало тесно, будто изба сжалась, давила, толкала её всё ближе к углу.
— Послушайте… — голос у неё сорвался, стал хриплым, беспомощным. — Я не враг вам. Только не называйте меня… не думайте…
— Вон! — крикнула Любава, перекрыв всех, лицо её было искажено. — Вон из избы!
— Пусть уходит! — поддержала старуха, уже дрожа от собственного крика. — Пока не всех заразила своими словами!
— Я не уйду, — выдохнула Кира, почти не слышно. — Ребёнок погибнет без воды.
— Молчи! — Любава резко тряхнула её за плечо, будто хотела встряхнуть, выбить из неё все её чужие знания. — Замолчи, ведьма!
Кира застыла, не шелохнулась. Несколько долгих мгновений в избе только дышали — громко, прерывисто, будто воздух был ядовитым. Потом женщина у печи сказала почти шёпотом, едва слышно:
— А если и вправду вода грязная? Ведь у нас у всех живот болит… Может, не дух виноват, а… как она сказала?
— Не смей! — старуха заголосила, вскинулась кочергой. — Не смей это слово говорить!
Но по кругу уже пополз шёпот, осторожный, как мышиный след.
— Бактерии… — прошептала девушка у двери, будто пробуя вкус слова. — Ба-кто-рии…
— Замолчи! — старуха ударила кочергой по полу, гулко, с такой силой, что дети снова завизжали. — Всех заразишь!
Кира стояла, бледная, как полотно. Дыхание било прерывисто, будто ком в горле.
«Всё, — пронеслось в голове, — сказала, не спрячешь уже. Боятся не за детей, боятся — за смысл. Боятся понять».
Любава смотрела на неё из-под мокрых ресниц, ребёнок прижат к груди.
— Если он умрёт, — выдавила она глухо, — я тебе глаза вырву, слышишь? Сама!
Кира кивнула, не отводя взгляда:
— Если умрёт — можешь. Только дай мне кипяток.
Долгая, выжидающая тишина. Кто-то поднялся, принёс ведро с водой, поставил у её ног.
Женщины расступились, у каждой в глазах читалось всё — злость, страх, недоверие, а где-то в глубине, едва заметно — маленькая надежда, что может, хоть одна душа спасётся.
Кира опустилась на колени, поднесла руки к золе, начала раздувать угли, чтобы вода закипела, чувствовала на себе каждый взгляд, как будто спина горела в огне.
В воздухе повисло одно слово — «бактерии» — тяжёлое, будто камень на груди, и никто не решался его выдохнуть вслух.
Лес сжимал её с каждой стороны — стволы стояли плотно, как стена, воздух был влажный, вязкий, пах костром и тиной. Ветки липли к щеке, царапали кожу, волосы цеплялись за еловые лапы. Под ногами хлюпала мокрая хвоя, будто где-то глубоко под землёй всё ещё текла талая вода.
Кира шагала осторожно, прижимая к животу плетёную корзину. На дне уже лежали — тёмный пучок ивовой коры, немного рваной крапивы, подорожник, пахучий, с широкими листьями.
