— Молодая нужна, — пробормотала она, раздвигая ветки. — Старая пойдёт только в компресс, а на отвар — не годится, жёсткая.
Она присела на корточки, выбрала тонкую ветку ивы, ловко, острым ножом соскребла с неё влажную кору. Капли стекали по пальцам, в воздухе стоял терпкий запах сырой древесины.
— Салициловая кислота, — шепнула Кира себе под нос, будто заклинание. — Против жара, против боли…
— Что шепчешь? — вдруг раздался за спиной мужской голос, низкий, чуть глуховатый.
Кира вздрогнула, обернулась — среди деревьев стоял Радко, опирался на крепкий посох. Лицо его было серьёзным, взгляд внимательный, одежда в репейнике и паутине.
— Ты чего пугаешь, — выдохнула она, всё ещё прижимая корзину, сердце билось глухо, как в пустой кадке. — Я думала, зверь какой.
— Сам мимо шёл, — невозмутимо ответил Радко, опершись на посох крепче. — Смотрю, ты тут одна, меж ёлок. Чего бродишь?
— Травы собираю, — сказала Кира, чуть выпрямившись, но насторожённо оглядываясь.
— Какие травы зимой, — усмехнулся он, коротко, будто это была шутка для взрослых. — Все давно мёртвые.
— Не все, — ответила Кира. — Ива живая, под корой сок ещё держится. Крапива спит, но если знаешь, где копать, найдёшь. Сила в корнях.
— А толку тебе с них? — спросил он, пристально глядя. — Опять варить чего-то будешь? После того, как народ шумел?
Кира выпрямилась, сильнее сжала нож в ладони.
— Людям нужно, — сказала она тихо, но с упрямством. — Дети болеют, старики с кровати не встают.
— А люди шепчут, — заметил Радко, глядя куда-то в сторону. — Что ведьма ты, чужая.
— Пусть шепчут, — Кира плечом повела, взгляд стал холоднее. — Зато живы пока.
Он покачал головой, вздохнул, в голосе появилась усталость:
— Живы пока, да. А как что — тебя и сожгут. Всё на тебя свалят.
— Пусть, — бросила Кира и отвернулась, нагнулась, выискивая подорожник меж мокрых листьев. — Всё равно молчать не могу. Даже если бы хотела.
Радко шагнул ближе, заглянул в корзину через плечо.
— Это что там у тебя?
— Кора ивовая, — спокойно сказала она.
— От чего берёшь?
— От жара, — коротко ответила Кира, — у нас… ну, в других землях, из неё порошок делают.
— Какой ещё порошок? — нахмурился он, взгляд стал подозрительнее.
— Белый, — тихо объяснила Кира. — Горький. Помогает, когда кости ломит, когда жар сильный.
— Ты всё такими словами, — сказал он, склонив голову, — странными. То «бактерии», то теперь порошок. Люди не любят, когда им незнакомое в уши лезет.
— Это не магия, — сказала Кира, — просто лекарства. Не ведьмовство.
— А люди всё равно думают иначе, — ответил он, — не показывай им лишнего.
— Я и не им, — упрямо отрезала Кира. — Себе.
Он усмехнулся, покачал головой, будто в этом было что-то привычное, даже родное.
— Себе? — переспросил Радко, хмурясь. — Ты, значит, сама себя лечить вздумала?
— Если не я, то кто? — спокойно ответила Кира, поднимая взгляд. — Тут и бинта нормального нет.
— Бинта? — насторожился он, будто слово было заклинанием.
— Чистая ткань, — пояснила она. — Чтобы раны перевязывать. Я её в золе кипячу, потом на ветру сушу.
— Зачем кипятишь? — нахмурился он, глаза сузились.
— Чтоб грязь убить, — просто сказала Кира, будто это очевидно.
Он замолчал, только брови сдвинулись. Потом усмехнулся, качнув головой:
— Всё у тебя про убийство. То духов убить, то грязь извести… Всё убиваешь.
— Грязь хуже духов, — отрезала Кира. — Она не даёт жить.
— Осторожнее с языком, — тихо, почти доверительно предупредил он. — Тут за такие слова бабы и на вилы поднимут. Не все понимают.
— Знаю, — кивнула она, упрямо, не отводя глаз.
— Тогда зачем? — спросил Радко, голос стал глуше. — На что тебе всё это? Сидела бы, как все, кашу мешала, детей укачивала, а ты…
Кира подняла голову, глаза её были тёмные, твёрдые.
— Потому что не могу смотреть, как умирают, — сказала она медленно. — Не могу и не хочу.
Он долго смотрел на неё, молчал, а потом тяжело вздохнул, будто не только себя, а весь лес поднял на плечи.
— Спрячь хотя бы, — сказал он негромко, прислушиваясь к ветру. — Не таскай всё это при себе на виду.
— Уже, — кивнула Кира. — На чердаке сложила.
— Где именно? — Радко придвинулся ближе, насторожился.
— В полене, выдолбленном внутри. Никто и не догадается искать.
— Хитрая, — усмехнулся он, но в глазах мелькнуло уважение. — А если найдут?
— Тогда скажу, что для защиты от злых ветров, — спокойно ответила она. — Пусть так верят. Всё равно это всё, что у меня есть… осталось.
Радко помолчал, потом опустился на пень, потер ладонь о колено.
— Покажи, что собираешь, — попросил он, — может, хоть слова запомню, когда тебе голову морочить придут.
Кира присела рядом, вынула из корзины зелёные и коричневые пучки, разложила их на ткани.
— Вот крапива, — подняла стебель, осторожно, чтобы не обжечься. — Кровь останавливает.
— Да она жжётся, — скривился Радко.
— Жжётся, потому что сильная, — усмехнулась Кира. — В ней витамины… вещества такие есть, которые кровь сворачивают, чтоб не вытекла.
— Сворачивают, — повторил он задумчиво. — У нас кровь сворачивают только змеи, когда кусают.
— А эта добрая змея, — мягко сказала Кира, — только сушить надо перед тем, как прикладывать.
— А это что? — указал он на листья с широкими прожилками.
— Подорожник. Его на раны кладут, чтобы кровь не текла и кожа быстрее срасталась.
— Мы тоже кладём, — кивнул Радко, — чтоб дух раны не вылез наружу.
— Ну, почти так, — улыбнулась Кира. — Только он заживляет, потому что… как бы плёнку делает на коже.
— Плёнку? — Радко прищурился, будто слово резало слух.
— Чтобы не гноилось, — объяснила она. — Не попадала грязь, не заводилось лишнего.
— Гной — это наказание, — буркнул он, потупив глаза. — Значит, согрешил, вот и гноится.
— Нет, — спокойно возразила Кира. — Гной — это как мусор. Тело его выталкивает, чтобы очиститься, чтоб здоровым стать.
Он посмотрел на неё долго, прищурился, а потом только хмыкнул, будто услышал что-то странное, но не опасное.
— Ты всё про тело, а не про душу, — сказал Радко, голос его стал глухим, задумчивым.
— Потому что тело умирает первым, — тихо ответила Кира, не глядя на него.
Пауза затянулась. Где-то в глубине леса коротко застучал дятел, и этот звук казался ближе, чем слова.
— Ладно, — наконец выдохнул Радко. — Не моё это дело. Только гляди. Сегодня — трава, а завтра и до костра недалеко.
Кира поднялась, стряхнула прилипшие хвойные иглы с юбки, поправила корзину.
— Пусть, — сказала она, голос был спокойным, ровным. — Зато знаю, что делаю. Не наугад.
Он ничего не ответил, только смотрел, как она уходит между деревьями.
Когда Кира вернулась в избу, вечер уже давил с неба низким, серым пологом. Дом тянул сыростью, углы были полны теней. Она поднялась на чердак, отодвинула пыльное полено, вытащила из выдолбленного нутра маленький мешочек, развязала. Травы были аккуратно разложены: верба — с тонким пряным запахом, крапива, сухой подорожник, листья дуба, горькая полынь. Пахло летней горечью, дымом, землёй.
Она шепнула, перебирая пучки, почти по-детски:
— Верба, крапива, подорожник, дуб, полынь… флавоноиды, танины, эфирные масла…
И в этот момент ей стало чуть легче. Хоть на вдох, хоть на миг.
Снизу донёсся голос Любавы:
— Кирьяна! Опять пропадала? Где тебя носило?
— В лесу была, — громко ответила Кира, быстро завернув аптечку обратно. — Травы собирала.
— От чего?
— От злых ветров, — сказала Кира, затаивая улыбку, — и от лихих очей.
— Ну, смотри, — буркнула Любава, уже не сердясь. — Не накликай беду, сама не знаешь, что собираешь.
Кира спустилась медленно, слушая, как пахнет поленница — смолой, влажной щепой и чем-то тайным, что нельзя высказать вслух.
Всё остальное — она прятала. Спрятала глубоко: и язык, и смысл, и веру в то, что лечить можно не только духа, но и тело.
