Рука задрожала — дрожь скользнула по всей длине пальцев, в грудь, в горло.
— Всё время боюсь, — едва слышно. — И всё равно живу…
Снаружи кто-то ворочался, вздох, короткий кашель, половица скрипнула.
— Кто там? — сипло спросил Радко, сквозь сон, будто вынырнул из чёрной воды.
Кира вздрогнула, быстро накрыла бересту ладонью.
— Никто, — тихо, — не спится.
— А что шуршишь?
— Берёзу слушаю… трещит, — выдохнула, надеясь, что поверит.
— Спи, — проворчал Радко, сминая голосом тишину. — Утром дрова таскать.
Она сидела неподвижно, ждала, пока дыхание других снова не станет ровным, мягким. Лишь после этого вновь взялась за писало, медленно, будто на кону была не ночь — а вся её жизнь.
— Скажите всем, — царапала она, торопливо, будто слова могли убежать, — что я любила. Что не хотела исчезнуть. Что просто пошла за грибами…
— За какими грибами? — вдруг донеслось с другой стороны. Голос Любавы, тёплый, но усталый.
Кира замерла, рука с писалом застыла в воздухе.
— Что? — выдавила она, едва дыша.
— Ты сказала — грибы. Какие грибы ночью? — Любава зевнула, укрылась с головой.
— Мне… приснилось, — прошептала Кира. — Сон такой, показалось.
— Опять сон? — недоверчиво, но без злобы. — Всё тебе чудится.
— Да, — коротко.
— Ну и пусть, — Любава перевернулась, хрустнула кроватью. — Только не кричи, как вчера, ладно? Дети пугаются.
— Не буду.
— Иди спи.
— Сейчас, — согласилась Кира, чувствуя, как внутри сжимается всё, будто не слова, а свои вены резала.
Любава затихла, задышала глубоко, мерно, растворилась в ночи.
Кира наклонилась к углям, шептала уже еле слышно:
— Прости, мама… Они бы всё равно не поняли. Никогда.
Она быстро закончила строчку, свернула бересту в тугой рулон, перетянула ниткой, выдранной из подола, держала в ладони, как раненую птицу.
— Что теперь… — пробормотала, чувствуя на языке горечь, — сжечь или спрятать?
Ответа не было. Только треск углей в печи, шорох соломы и тяжёлое дыхание избы.
Кира медленно поднесла письмо к огню, держала на расстоянии. Сначала ничего, только запах сырого дерева. Потом береста стала пятнами, пошла пузырями, корчилась, чёрная жижа стекала по краю, а слова исчезали — как будто их и не было.
— Гореть не хочешь, — прошептала она, глядя, как огонь осторожно облизывает край. — Ну и правильно…
Пламя лизнуло бересту, и тотчас пошёл густой, сладкий дым — как будто из детства, из костра у реки, где всё было по-настоящему. Она прикрыла рот ладонью, чтобы не закашлять и не спугнуть ночь.
— Летите… — еле слышно, дрожащими губами, — найдите их, пожалуйста…
Дым, тёплый, тяжёлый, поднимался к самому потолку, тёрся о брёвна, оседал чёрной копотью. Казалось, вся изба теперь дышит её письмом.
— Скажите… — голос дрогнул, сломался, стала почти плакать. — Скажите, что я была…
Береста тлела медленно, будто упрямо цеплялась за слова. Потом осыпалась чёрным прахом, тонким, как пыль на книге.
Кира собрала этот пепел в ладони, сжала.
— Всё… — выдохнула. — Теперь вы — воздух. Теперь всё — дым.
Она сбросила пепел в печь, долго смотрела, как тот исчезает, смешивается с углями.
Из-за полатей, сквозь сон, донёсся голос Радко:
— Ты что там жжёшь?
— Щепку, — тихо ответила она, не оглядываясь.
— Ночью? — он поворчал, не открывая глаз.
— Холодно…
— Спали бы, а не возились, — буркнул он. — Всё дымом воняет…
— Прости, — прошептала Кира, и пламя в печи дрогнуло, будто в ответ.
Он замолчал, буркнул что-то себе под нос, и снова ушёл в сон, где всё проще — там нет ни дыма, ни слов, ни жжёной бересты.
Кира осталась у печи, смотрела, как угли постепенно гаснут, превращаясь в скупой серый прах. Рука пахла гарью, кожа на запястье — дымом, волосы стали жёсткими от копоти. Она разглядела под ногтем тёмную каплю — кровь, вдавленная в самую плоть.
— Вот и подпись, — сказала она себе, устало, даже не удивляясь этой крови. — Самая настоящая.
Она аккуратно убрала шпильку обратно в полено, прикрыла крышкой, спрятала под лавкой, будто ничего не случилось.
В избе всё снова стало тихо, как бывает только ранним утром, когда даже мыши стараются не шуметь. Только шелест соломы, да еле слышный вздох воздуха.
И вдруг стало ясно: письмо это, слова, пепел — всё уже где-то летит, не туда, куда можно дойти, а туда, где слышат только по-настоящему. Где-то обязательно услышат, даже если не мама и не папа. Всё равно — летит.
Пар от котла поднимался густой пеленой, будто внутри варили не щавель, а сам воздух, пропитанный потом и дымом. Дым стлался под потолком, резал глаза, саднил в горле. За столом собрались все — кто с миской, кто просто слушал, глядя в пустой угол.
Кира мешала щи деревянной ложкой, следила, чтобы дно не пригорело, чтобы хоть что-то осталось горячим.
— Готово, — сказала она негромко, чуть хрипло. — Разливать можно.
— А соли не много? — подозрительно спросила Любава, сдвинув брови. — В прошлый раз горчило так, что язык сводило.
— Это щавель горчит, — объяснила Кира. — Соли мало, а больше нет. Всё высыпала.
— А жир-то где? — проворчал Радко, хлебнув носом. — Воняет травой, будто коровам корм варим.
— Жира нет, — тихо сказала Кира. — Всё вышло. Больше не осталось.
— Опять одно зелёное месиво, — проворчал мужик у стены, склонился над миской.
— Ешь, — отрезала Любава, даже не посмотрев в его сторону. — Всё одно — в живот пойдёт.
Кира опустила котёл на пол, стала разливать по мискам, пар обжигал лицо, до слёз. Губы трескались, а в глазах от духоты всё плыло.
— Осторожно, — предупредила она, раздавая щи. — Горячее, держите крепче.
— Горячее — хорошо, — кивнул Радко, принимая свою миску. — Холодное хуже, чем никакое.
Он взял ложку, подул, попробовал, нахмурился, но ел.
— Кислое, — сказал он, поморщившись, — будто ржавчину жуёшь.
— Это щавель, — тихо, чуть устало, ответила Кира.
— Щавель… щавель, — передразнил Радко, в голосе его скользнул упрёк. — Тоже мне, городская, придумала, чем народ кормить.
— Лучше, чем ничего, — ровно сказала она, — в прошлый раз ты сам просил хоть что-то, хоть корку.
— Просил, — согласился он, глядя в миску, — но не такого…
— Не нравится — не ешь, — отрезала Любава, резко повернувшись. — Детям больше останется.
— А детям что? Им хоть кору дай — съедят, — хмыкнул Радко, покосившись на малышей, которые ели молча, быстро, будто боялись, что миску отнимут.
Кира не стала слушать дальше, разлила по остаткам щи, себе оставила последнюю порцию. Села на край лавки, взяла ложку, долго смотрела на бледное месиво в миске.
Кислота щавеля ударила сразу — до ломоты в челюсти, до холодка в груди. Во рту — привкус железа, горечь золы, дым, будто хлеб ела вчерашний, а не сегодняшнюю похлёбку.
— Чего застыла? — спросила Любава, глядя с подозрением. — Остынет ведь.
— Нормально, — выдавила Кира, сглотнув.
Вторая ложка — как мокрая тряпка. Третья — уже не чувствовалась во рту, будто ела пустоту. Но внутри что-то защемило — не в желудке, не в зубах, а в самом сердце, где-то глубоко, где пряталось всё самое живое.
— Кислое, — сказал кто-то за спиной, отставляя миску. — Щёки сводит.
— Полезное, — машинально ответила Кира, — от цинги.
— От чего? — переспросил Радко, нахмурившись.
— От болезни, — коротко объяснила она, не поднимая глаз. — Когда дёсны кровью текут.
— А-а, — протянул он, уже спокойнее. — Ну, коли от болезни, значит, польза есть.
— Ешь, — подхватила Любава. — А то опять брюхо прихватит, как вчера.
Кира смотрела в миску. Щи — серо-зелёные, на поверхности несколько пузырьков жира, всё остальное — вода и трава. Она попыталась есть дальше, но в голове вдруг мелькнуло — вспышкой, картинкой, ярче огня:
Белый стол. Глубокая тарелка, в ней — густые домашние щи, ложка сметаны поверх, яйцо, разрезанное пополам, солнце льётся на скатерть…
