Глава 7. Реликвии в полене
Ночь в избе была вязкая, как растёкшийся дым — тяжёлая, удушливая, будто сама хата держала дыхание, чтобы не разбудить ни одного сна. За полатями спал Радко, хрипел, сипел, от каждого его вдоха тряслась тонкая дощечка в изголовье. Дети у стены шмыгали носами, посапывали, кто-то во сне хныкал. В углу старик стонал, дёргал ногой. Только печь жила своей жизнью — огонь внутри дышал туго, как старое уставшее животное, едва ворочаясь под глиняной заслонкой.
Кира лежала за печкой, укутанная в овчину, не шевелилась. Сначала просто слушала — как дом живёт ночью: скрипит, стонет, как сквозняк гонит по щелям холод, как капает капля за окном. Сердце билось ровно, но быстро, будто торопилось.
Осторожно, так, чтобы даже мышь не услышала, она вытащила руку из-под овчины. Солома чуть зашуршала — длинно, прерывисто, как шаг в чужой траве.
Кира замерла. Ждала, как будто тьма могла разглядеть её движение. Никто не пошевелился, даже дыхание вокруг стало тише.
Сантиметр за сантиметром она протянула руку под лавку. Пальцы нащупали знакомую шероховатость, гладкий край полена. Потянула к себе, сердце прыгнуло — тяжелее, чем ожидала.
— Кира? — раздался хриплый шёпот, будто сон скользнул по воздуху.
Она застыла, затаила дыхание. Радко? Нет, только кашель, сонный, глухой. Всё стихло.
Тихо, почти без звука, она вытащила полено, повернула, сняла деревянную крышку. Изнутри тянуло слабым, терпким теплом, как будто пряталось что-то живое.
Внутри — лоскут, серый, обожжённый по краям, свёрнутый туго, как секрет. Кира развязала узел, пальцы дрожали, подушечки чуть цеплялись за ткань.
В свёртке — холодный, как зимний камень, лежал смартфон. Чужой, неуместный, с чёрным, мёртвым глазком экрана.
— Господи, — прошептала она едва слышно, сама себе, небу, ночи, — хоть чуть-чуть бы… хоть на миг…
Пальцы скользнули по холодному стеклу, медленно, нерешительно. Тишина вокруг стала гуще, словно даже огонь в печи боялся потревожить эту хрупкую просьбу. Где-то под полатями кто-то ворочался, поскрипывали доски, но больше никто не шевелился.
— Работай… — едва шевеля губами, умоляла Кира, — ну, пожалуйста… хоть раз…
Ответа не было, только едва слышное, как вдох, щёлк. Экран вспыхнул на миг — синеватый свет мазнул по лицу, выхватил в зеркале темноты собственное отражение.
Она затаила дыхание. На экране — лицо: своё, но чужое. Сероватая кожа, ввалившиеся глаза, спутанные волосы, губы потрескались. Глядела в себя — как будто в тёмную воду после пожара.
— Чёрт… — выдохнула она, пальцы дрожали. — Это… не я.
— Кто там шепчет? — вдруг раздался голос с лавки, сиплый, подозрительный.
Кира вздрогнула, сунула телефон под овчину, сама сжалась, притаилась, как зверёк.
— Мышь, — отозвалась хрипло, не оборачиваясь. — Опять мышь завелась.
— Чтоб их, — пробурчал Радко, скрипя досками, повернулся на другой бок, задышал громко.
Кира ждала. Сердце в груди грохотало, но в избе снова воцарилась тишина, вязкая, ночная, как прежде. Она медленно, осторожно, будто кралась, достала телефон обратно.
— Ладно… — шептала она, уткнувшись в стекло лбом. — Это всё равно я. Какая есть, такая и осталась.
Провела пальцем по стеклу, но экран уже померк, как будто чужой сон накрыл и эту последнюю связь.
— Пожалуйста, — тихо, почти детским голосом, как в молитве, прошептала она. — Ну хоть фото… хоть одно…
Экран вспыхнул, мигнул тусклым светом, на долю секунды выхватил лица: мама, папа, собака в смешной панамке — и бублик на ладони, крошки на столе. Кира провела пальцем по лицам, едва дыша, чтобы не спугнуть это волшебство.
— Привет, — еле слышно, будто боялась, что услышат не те. — Привет… Я… я жива. Понимаете? Я…
Свет исчез. Всё, что осталось — темнота, тяжёлая, как похоронное покрывало.
Она прижала телефон к груди, стиснула зубы, запрокинула голову — почти не чувствуя слёз, только острую, горячую боль внутри.
Из темноты послышался шорох, кто-то осторожно встал, половицы заскрипели.
— Кто там? — Радко, голос глухой, настороженный, будто во сне соскользнул в тревогу.
Кира торопливо спрятала полено, натянула овчину до подбородка, стараясь слиться с тенью.
— Никого… — прошептала она, с трудом подбирая голос. — Мне… приснилось.
— Опять твои сны, — буркнул Радко, пошаркал обратно, лёг с тяжёлым вздохом.
Кира долго лежала, не шевелясь, с зажатыми губами, чувствуя под ладонью тепло — маленькое, хрупкое, как жизнь. Телефон был тёплым, словно жил, как будто мог понять, простить.
«Я не выброшу тебя, — думала она, едва не вслух. — Не отдам. Пусть хоть убьют, не отдам».
Тьма в избе становилась всё гуще, ночь прятала всё — слёзы, мысли, шорохи.
И вдруг, едва уловимый шёпот с лавки, тёплый, чуть с хрипотцой:
— Кирьяна… Ты не спишь?
Это была Любава.
— Нет, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что?
— Ты ночью шепчешь, будто с кем говоришь, — тихо сказала Любава. В её голосе не было злобы, только настороженность.
— Сама с собой, — отозвалась Кира.
— С собой? — чуть усмехнулась Любава. — Так ведьмы и сходят, говорят.
— Пусть, — спокойно сказала Кира. — Всё равно никого больше нет.
— А если услышат? — Любава понизила голос до шёпота. — Радко говорил — видит, как у тебя глаза горят по ночам.
— От огня, — коротко отрезала Кира.
— Смотри, — Любава замолчала на миг, потом добавила уже мягче, почти с заботой: — Береги себя. Не все тут добрые.
— Я знаю, — тихо сказала Кира.
Повисла тишина. Только дыхание спящих тянулось ровно, размеренно, будто изба снова вошла в привычный ритм.
Кира повернула телефон к себе. Экран был чёрным, но отразил её лицо — бледное, с впалыми щеками, глаза чужие, будто из другого мира. Она посмотрела на себя долго, с какой-то горечью.
— Вот, — сказала она шёпотом, обращаясь к этому отражению. — Запомни. Пока не забыла.
Она приложила лоб к холодному стеклу.
— Жива, — прошептала. — Пока жива.
И только тогда позволила себе закрыть глаза.
На чердаке, в выдолбленном полене, оставался лоскут — обычная с виду деревяшка, а внутри — самое страшное зеркало в мире, то, что показывало правду, когда весь остальной мир от неё прятался.
Ночь вернулась, медленно, с тихими звуками жизни: где-то под лавкой пискнула мышь, Радко всхрапнул, печь щёлкнула угольком.
Кира лежала, не спала, глядя в тёмный потолок. Воздух был густой, вязкий, как тряпка, пропитанная дымом, потом и страхом.
Она медленно поднялась, натянула овчину на плечи, и в темноте её дыхание было единственным звуком, который принадлежал живому.
— Господи, — шепнула она, глядя в темноту, — хоть бы утро не пришло…
Под печью что-то хрустнуло, и Кира вздрогнула, сжалась, прислушалась — дыхание за стеной, шорох овчины, чужие сны. Она осторожно дотянулась до полена, вытащила его из-под лавки, сняла деревянную крышку — в нутре мешочек, чуть пахнущий пылью и сушёной травой.
Внутри — свернувшаяся береста, высохшая, ломкая по краям. Она развернула кусочек, провела ладонью по неровной поверхности. Взяла тонкую шпильку — обломок медного кольца, с остриём, чуть искривлённым.
— Писало… — шептала, будто заклиная слово. — Значит, писало. Не перо, не ручка, а — писало…
Шпилька скользнула по бересте, оставила слабую, почти невидимую борозду, но для неё — целую дорогу.
— Дорогие мои… — прошептала она и вдруг споткнулась. Нет, не так. — Мама, папа…
Слова выходили трудно, как будто пальцы забыли, как держать буквы. «Папа» вышло криво, чужое, будто не о ней писали.
— Я в… — Кира остановилась, уставилась на тёмный угол. — В девятьсот шестьдесят третьем, да?.. Господи, уже считаю по-ихнему. Забыла свои даты.
Береста затрещала, и она аккуратно прижала край ногтем. Капля крови выступила, тут же впиталась в сухую кору.
— Я жива, — писала она. — Не знаю, как, но жива. Меня здесь зовут чужачкой. Я лечу людей кипятком и крапивой. Я боюсь.
