— Стой! — выкрикнула Кира, сама испугавшись своего голоса в тесной, тяжёлой избе. — Не двигайся!
— Больно! — выкрикнул мужчина, уронив голову на скрюченные руки.
— Знаю. Потерпи, чёрт возьми, — голос у неё охрип, будто за эти минуты стала старше лет на десять.
Она цеплялась за дрожащую нить, вела её медленно, сжав зубы, но пальцы слушались плохо — игла снова повисла дугой, чуть не выскользнула, и в груди зашевелился знакомый злой страх, что всё сорвётся сейчас, в самую последнюю секунду.
— Где пинцет? — тихо выдохнула она, не к кому в особенности, просто чтобы не остаться наедине со страхом. — Где он?
Оглянулась. Грязный пол, солома, чёрное ведро в углу, скомканные тряпки. Всё слилось, словно в один безразличный комок. Нигде.
— Что ищешь? — спросил Радко, шагнув ближе.
— Пинцет, — прошептала Кира, на секунду закрыв глаза, — маленький, медный…
— Да что ты всё ищешь, — буркнула из-за спины Любава, круглолицая, с тяжёлым, насмешливым взглядом. — Работай руками, как все.
— Нельзя руками! — почти выкрикнула Кира, чувствуя, как горло перехватило, — грязь попадёт!
— Так ты сама вся в грязи, — засмеялся кто-то, и в этом смехе было столько усталости, что стало вдруг ещё холоднее.
Она не ответила, губы побелели. Подцепила кожу ногтем, вытянула нить — и в ту же секунду мужчина заорал так, что воздух в избе качнулся.
— Хватит! — заорал он, не выдержав, срываясь на крик. — Не могу больше!
— Тихо, — выдохнула Кира, глядя ему прямо в лицо. — Я должна закончить.
— Да что ты всё "должна"! — вмешалась Любава, зло, сдавленно, — человек орёт, а она всё колет!
Кира резко обернулась, даже рука дрогнула.
— Замолчи! — бросила, не глядя на неё. — Или сама шей!
Любава отшатнулась, будто по-настоящему испугалась, и в избе на мгновение наступила тишина, в которой слышно было, как капает где-то за стеной вода.
— Не ори на меня, — пробормотала Любава, глядя куда-то в сторону. — Я добра желаю.
— Добра… — тихо повторила Кира, не узнавая собственного голоса. — Если б у меня был пинцет, я бы не мучила его.
— Чего-чего? — насторожился Радко, наклонившись так, что его тень заслонила пламя.
— Щипцы, — коротко объяснила она. — Маленькие… Чтобы держать ткань, а не пальцами.
— А зачем? — он смотрел на неё, будто увидел впервые.
— Чтобы не рвать мясо, — выдохнула Кира, едва слышно, будто это объяснение самому себе, не другим.
Радко пожал плечами, скривился, словно от холода, что никак не уходил из избы.
— У нас мясо рвут зубами, не инструментом, — сказал он, почти не разжимая губ.
Она не ответила, только моргнула — с таким выражением, будто стёрлась грань между ней и этой кровью на пальцах.
Игла снова согнулась под самым кончиком, как и раньше, только теперь окончательно; она выпала из её рук, тяжело стукнулась о пол, утонула в грязной соломе.
— Всё, — сказала Кира, и в этом «всё» не осталось ни капли надежды. — Она больше не годится.
— Так чего ж теперь? — спросил мужчина, едва дыша, стиснув зубы так, что скулы выступили, словно в последний раз.
— Попробую обломком, — глухо бросила она, подняла искривлённый кусок, сжала его в пальцах, будто это не железо, а последняя зацепка за жизнь. Острая кромка вонзилась в кожу под ногтем, сразу пошла кровь, маленькая, тёплая капля.
— Девка, брось ты, — устало сказал Радко, хрипло, — он и так дышит едва.
— Не могу, — прошептала Кира, не глядя на него. — Если не зашью, он умрёт. Если зашью — может, проживёт день.
— Так это не жизнь, — раздалось из тёмного угла, будто стон.
— А мне всё равно, — выдохнула она, — хоть час — уже что-то.
Она глубоко вдохнула, стиснула зубы и снова вонзила обломок иглы в плоть. Мужчина закричал — не по-человечески, хрипло, низко, как раненое зверьё, и все вокруг невольно вздрогнули, будто этот крик вышибал остатки ночи из тесной, душной избы.
— Всё, — выдохнула Кира, будто бросая вызов самой себе и этой избе, наполненной ночной духотой. — Готово.
Руки дрожали, и пот стекал по лбу, смешиваясь с грязью и кровью, оставляя на коже тёмные липкие разводы. Ладони были тяжёлыми, как будто наполнились свинцом за эти мучительные минуты.
— Перевяжи, — скомандовала Любава, уже спокойнее, будто привычная усталость накрыла и её.
— Чем? — глухо спросила Кира, смотря на свои пальцы, как на чужие.
— Тряпкой хоть какой, — махнула рукой Любава.
Кира нашарила на полу грязный клочок рубахи, порвала его, окунула в золу из-под очага, чтобы хоть как-то остановить кровь, и аккуратно прижала к неровному шву.
— Держи, — сказала она мужчине, глядя ему прямо в мутные, тусклые глаза. — Не трогай до утра.
Он кивнул еле заметно, смотрел сквозь неё — будто уже и не здесь был, а где-то далеко, на границе между болью и забвением.
Когда все ушли, оставили после себя только сдавленный дух, разбросанную солому и пролитую кровь, Кира медленно опустилась на пол, подогнула под себя ноги, закрыла лицо ладонями, стараясь не заплакать.
«Где он? Где ты, пинцет…» — билась в голове тяжёлая мысль, — «Без тебя я как без пальцев…»
Она поползла по полу, рыщущими, сбитыми руками перетряхивала всю солому, собирая под ногти острые занозы, не чувствуя боли — лишь бы найти. Каждый клочок казался ей подозрительным, каждая щепка — нужной.
— Пожалуйста… — шептала она, — найдись…
В избе было тихо, как в могиле. Только с её пальцев капала кровь — вязко, редко, падала в пыль и растворялась.
— Ты ведь мой, — выдохнула Кира в пустоту, — я сама тебя делала… сама…
Руки снова задрожали, тело стало совсем лёгким, будто все силы вытекли вместе с этой работой.
Она вернулась к печи, села на корточки, взяла в руки погнутую иглу. Смотрела, как она мягко изгибается, ловит свет от тлеющих углей, блестит, как змея в траве.
— Издеваешься, да… — тихо, почти с усталой усмешкой сказала она в пустоту. — А я всё равно буду работать.
Снаружи поднялся ветер. Он завыл в щелях, потревожил старую крышу, словно кто-то невидимый за дверью смеялся над её упрямством, и вся изба вздрогнула от этого тоскливого, долгого воя.
— Хоть чем, — прошептала она, почти беззвучно, будто боялась, что воздух услышит и не позволит закончить. — Хоть руками. Хоть зубами.
Она подбросила в очаг кусок угля — тот зашипел, взорвался искрами, и пламя вдруг вспыхнуло, бросив живой, резкий свет на её лицо. Оно стало чужим — уставшим, изрезанным тенями, в пятнах крови и золы, с тем застывшим выражением, которое бывает у людей, давно не спавших и давно не верящих, что сон когда-нибудь вернётся.
Кира подняла глаза на огонь. В его отблесках дрожали зрачки — как будто внутри горело то же самое пламя, только холодное. Она долго молчала, потом тихо, почти смиренно добавила:
— Потому что если я остановлюсь… они умрут. И я вместе с ними.
Горн ревел так, что воздух дрожал у самых ушей, будто кто-то могучий дышал прямо в череп, — гудение не отпускало, заходило в грудь и сотрясало кости. Кира встала на пороге, не решаясь переступить дальше: волна жара ударила в лицо, глаза заслезились, волосы прилипли ко лбу, а кожа покрылась испариной — тяжелой, густой, с привкусом золы и железа.
Сновид, огромный, словно вытесанный из чёрного дерева, стоял у самой наковальни — спина обожжённая, покрытая пятнами сажи, плечи испещрены рубцами, словно по ним пролегли реки и дороги, настоящая карта боли. Он бил молотом по раскалённой заготовке, коротко, неуклонно, будто сердце кузни билось ровно с его собственным: каждый удар — звонкий, властный, с эхом по всем углам.
Кира ждала молча, глядя, как пот сходит у неё по вискам, как дрожат колени от усталости и жара. Она не решалась заговорить, пока он не положит молот, — и только когда последний удар отозвался в груди, сделала шаг вперед, сжимая в руках бересту, словно крест.
— Чего надо? — бросил Сновид, даже не взглянув на неё, хрипло, будто металл в глотке.
