— Ты бы не дал, — твёрдо ответила Кира, не убирая руки с кулона.
Он усмехнулся, уголок губ дрогнул в полумраке.
— Верно, — согласился Сновид.
— Это моё, — торопливо бросила она, сжав ладонь до хруста. — Моё, никому не наврежу.
Он шагнул ближе, опустил глаза к её рукам. Долго, не мигая, разглядывал цепочку, будто взвешивал не вещь, а то, что стоит за ней.
— Серебро, — сказал он, протягивая руку к цепочке, словно собирался проверить её настоящесть пальцами. — Богатая, значит. Откуда? Украла?
— Нет, — выдохнула Кира, упрямо стискивая кулон, — это… от матери.
— От матери, — он повторил, будто слово было чужим, жёстким. — И хочешь её в горн бросить?
— Хочу из неё сделать иглу.
Он хмыкнул, пожал плечами — широкими, в саже, с ожогами, будто и не было на свете ничего важнее.
— Опять про свои иглы… Не надоело?
— Надоело, — тихо сказала Кира, — но без них люди умирают.
— Люди умирают потому, что время пришло. Не из-за игл твоих, — бросил он, глядя мимо неё, будто за стену.
— Нет, — перебила Кира, — из-за грязи, гноя, холода…
— Из-за греха, — отрезал он с нажимом, будто ставя точку.
— Из-за микробов, — вдруг вырвалось у неё.
Он нахмурился, в лице стало что-то настороженное, тёмное.
— Из-за чего?
— Неважно… Просто… — она сжала цепочку до боли, — я всё равно это сделаю.
— В моём горне не будешь, — сказал он, и голос его стал жёстким, как железо на морозе. — Женщине сюда нельзя.
— Тогда я сама, — ответила Кира, и в голосе вдруг прозвучало что-то упрямое, не по возрасту твёрдое.
— Сама? — переспросил он, хмыкнув. — Ну, иди… Посмотрим, сколько продержишься.
Он отступил, махнул рукой, пропуская её вперёд. Тень от его фигуры легла на горн.
Кира шагнула ближе, к самому очагу. Воздух сразу стал густым, тяжёлым, будто надела мокрый плащ. Она потянула мехи — воздух зашипел, пламя вспыхнуло, ударило жаром в лицо, и глаза тут же заслезились, но она не отступила, только моргнула, замирая перед этим живым огнём.
— Вот дура, — буркнул Сновид, не отрывая глаз от пламени. — Не так, не спеши. Мех держи ровно, понялa?
— Так? — Кира послушно замедлила движение, будто боялась нарушить дыхание самого горна.
— Нет, вот так, — он протянул руку, показал, как тянуть плавно, размеренно, чтобы воздух не выбивал искры, не швырял жар в лицо. — Не дёргай, плавно, слышишь? И не стой так близко, сожжёт.
Она послушно отступила, кожа на щеках пылала, сердце билось быстро и громко, будто заглушая шум огня.
— Куда кидать? — спросила вдруг, перехватив цепочку двумя пальцами.
— Что кидать? — он чуть обернулся.
— Цепочку, — уточнила Кира, глядя ему прямо в глаза.
— Ха, — он рассмеялся, коротко, даже зло. — В огонь-то? Самое святое?
— Она всё равно не вернётся, — едва слышно сказала Кира, — а из неё хоть польза будет.
Он замолчал, глядя на неё пристально, как будто впервые увидел не просто упрямство, а что-то ещё, что-то невидимое.
— Делай, — наконец отрывисто сказал. — Твоя ведь.
Кира осторожно бросила цепочку в глиняный тигель. Серебро на секунду вспыхнуло белым светом, словно вернулось к жизни, потом тут же потемнело, схоронилось в жаре.
— Не трогай пока, — сказал Сновид, глухо. — Пусть прожарится.
— Она… плавится? — спросила Кира, не сводя глаз с тигля.
— Ещё нет. Поддуй сильнее.
Она снова вцепилась в ручки мехов, потянула ровно, стараясь дышать через раз — воздух свистел, огонь ревел и плясал, пот бежал по вискам, оставляя солёные дорожки.
— Теперь смотри, — сказал он, наклонившись рядом, — когда засверкает — вылей быстро, пока не застыло.
Кира кивнула. Руки дрожали так сильно, что казалось — сейчас уронит мех или опрокинет весь тигель, но она сжала пальцы крепче, не позволяя себе ни единого лишнего движения.
— Смотри внимательней, — негромко сказал он, не спуская глаз с огня. — Серебро любит глаза. Кто моргнёт — того оно не слушается.
Кира вся вытянулась вперёд, будто её тянуло внутрь самого тигля. Металл вдруг зашевелился, словно живое существо: то вспухал, то оседал, в черноте пробегали светлые полосы, и вот — серебро стало жёлтым, даже белым, будто поймало в себя утренний свет.
— Всё, — сказал он, — лей.
Она с трудом подняла тигель обеими руками, осторожно наклонила над формой. Серебро вытекло тягучей, вязкой слезой, блестящей и ровной, и лёгло в две маленьких выемки: одна — под тонкую иглу, другая — под пинцет с зазубринами.
— Не дыши, — сказал Сновид, шагнув ближе, — пусть ляжет.
Они оба застыли, и только треск углей и гудение воздуха тянулись между ними нитями.
— Всё, — спустя минуту сказал он. — Готово.
Кира аккуратно поставила тигель на край стола. В форме, в самом дне, блестело матовое, плотное серебро — почти белое, с рваными краями.
— Дай сюда, — коротко бросил он, взял длинные щипцы, вытащил заготовки, перевернул в ладони. — Кривые, конечно. Но острые.
— Мне не красота нужна, — тихо ответила Кира, не отрывая взгляда от остывающих кусочков.
— Знаю, — кивнул он, — но и это — не игрушка. Теперь держи аккуратно.
Он протянул ей иглу. Кира взяла её, металл был горячий, как язык огня, но она не дрогнула, сжала пальцами.
— Смотри, — снова заговорил Сновид, — серебро живое. Оно слушает руки. Если дрожишь — не подчинится.
— Я не дрожу, — сказала Кира, упрямо глядя на него.
— Дрожишь, — спокойно ответил он, — и правильно. Так легче помнить цену.
Она опустила взгляд, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу, — не только от жара, но и от того, что теперь у неё в руках было не просто серебро, а вся её память, её страх и её последняя надежда.
— Спасибо, — выдохнула Кира, глядя на свои обожжённые пальцы.
— Не мне, — коротко отмахнулся он, бросая взгляд в сторону горна. — Огоню.
— Тогда… ему, — чуть слышно сказала она, не разжимая ладонь.
Он задержал на ней взгляд, долго, будто что-то соображая, а потом вдруг хрипло усмехнулся, морщины на лице потемнели от тени.
— А ты всё-таки ведьма, — сказал он, чуть склоняя голову. — Только не злая.
— Я просто врач, — сказала Кира. — Или была.
Он пожал плечами, широкими, словно доски на крыше.
— Всё одно, — ответил он. — Кто лечит — тот с огнём дружит.
Она кивнула, быстро, не поднимая глаз.
— Больше не приду, — прошептала, — обещаю.
— Придёшь, — твёрдо ответил Сновид. — Когда снова не останется выхода.
Кира промолчала, только сжала свёрток крепче.
Она вышла из кузни, дверь захлопнулась за её спиной тяжёлым, пустым звуком. Воздух резанул по щекам, в груди — то ли облегчение, то ли злой мороз. В руках — свёрток с иглой и пинцетом, ещё тёплый, будто унесённый из чужого сна.
Она остановилась под навесом, посмотрела на эти вещи: металл мерцал в темноте, не ярко — тускло, словно собирался исчезнуть, если перестать смотреть.
«Теперь у меня ничего нет», — промелькнула в голове мысль, чужая, как слова умершего.
А потом она добавила для себя: «Кроме этого».
Она повернулась к избе, шагнула по снегу, сжимая в ладони новую, кривую, но настоящую серебряную иглу — такую, какой ещё не держала ни одна рука на этой земле.
Глава 9. Уроки Велены
Снег ещё цеплялся за крыши, но вся деревня уже дымила: из труб тащился сизый столбами, из выгребных ям выползал тяжёлый смрад, даже изо ртов валил пар — густой, как у старого вола. Дым клубился по улицам, лип к лицам, к рукавам, затекал за шиворот. В нём всё слышалось глухо, будто кто-то накрыл деревню ватой, и слова стали вязкими, невнятными, а глаза щипало, как от слёз.
Кира шагала медленно, держа корзину у бедра. По сторонам не смотрела, но чувствовала — за ней следят. Не в упор, нет: краем глаза, украдкой, будто боялись встретиться взглядом, словно он мог передать что-то запретное. На повороте у колодца, прямо на обледенелом бревне, сидела Велена — закутанная, низкая, с руками, похожими на корни.
