— Встаньте, — сказала Кира тихо, но та будто не слышала, осталась в грязи, сгорбившись, как в молитве.
— Спаси, — выдохнула старая, и голос её был сиплый, сломанный, словно ливень отнял у неё все слова. — Спаси внука.
— Кто? — Кира наклонилась, всматриваясь в лицо, в котором уже не было ничего, кроме страха.
— Добрыня… мой, — прохрипела Велена, закашлялась так, что согнулась, будто ударили в грудь. — Всё отдам. Всё, что хочешь… Только иди…
Кира стояла, не зная, что сказать. В груди сжалось что-то холодное и тяжёлое.
— Он… сильно? — спросила она, уже зная ответ.
— Кость наружу… Гной… Жар… Не дышит почти… Я — всё делала, всё… а он…
— Встаньте, — повторила Кира. — Покажите дорогу.
Они шли через деревню молча. Грязь липла к подолу, дождь хлестал по спине, сбивал дыхание — казалось, сам воздух превращается в воду. Дверь в избе Велены скрипнула, внутри было душно, словно сюда впустили само пекло, и сырость смешалась с горечью полыни, с запахом гнили, с чем-то прелым, тяжёлым.
На лавке лежал мальчишка — неподвижный, с мраморно-белой кожей, губы посерели, дыхание прерывистое и слабое. Из распухшей руки торчала белая кость, вокруг — мазь, намазанная как попало, вперемешку с навозом и кровью. В комнате было так тихо, что слышно, как стучит дождь за окном и капает с Веленыной юбки прямо на пол.
— Не трогай, — тут же выкрикнула Велена, вскидывая худые руки, словно могла защитить мальчика одним лишь страхом. — Не трогай, ещё хуже сделаешь!
— Уйдите от стола, — спокойно сказала Кира, и голос у неё был твёрдый, как раскалённое железо. — Мне нужно место.
— Что ты делаешь? — зашипела старая, заметив, как Кира достала из сумки маленький котелок. — Не кипяти! Убьёшь воду!
— Она грязная, — твёрдо ответила Кира, уже наливая воду. — Без кипятка умрёт.
— Бог даст, — прошептала Велена, её губы дрожали, а взгляд метался между мальчиком и Кирой.
— Бог тут ни при чём, — отрезала Кира, и в глазах её была решимость, от которой у старухи перехватило дыхание.
Велена схватила Киру за рукав с такой силой, будто в последний раз цеплялась за живое.
— Не смей! Это святотатство! — голос её был сломан, в нём трещали и злость, и страх.
— Если не дашь — он умрёт у тебя на глазах, — жёстко сказала Кира, не отводя взгляда.
На секунду комната замерла. Даже дождь, казалось, стих, чтобы услышать, что будет дальше. Мальчишка на лавке застонал — жалобно, тихо, но этот звук разбил тишину, как треснувший глиняный кувшин.
— Добрыня, слышишь? — бросилась к нему Велена, дрожа, прижимая его ладони к своей груди. — Потерпи, дитя. Бабка рядом.
— Отойдите, — сказала Кира, вырывая рукав, в голосе ни одной лишней ноты. — Я не смогу, если будете мешать.
Старая медленно отступила, осела у стены, в глазах — отчаяние и надежда, в руках — молитва и немая мольба. Всё пространство будто сузилось до одного стола, где решалась судьба мальчишки и веры самой Велены.
— Только не кипяти… — прошептала Велена, почти жалобно, и в этом голосе вдруг прорезалась не сила, а обида, беспомощность. — Не убивай огнём…
Кира не ответила, только молча подложила дров, щёлкнула лучиной, зажгла. Пламя быстро взяло воду — она зашипела, забулькала в котелке, бросая на потолок тени.
— Что ты туда кидаешь? — настороженно спросила Велена, едва услыхав сухой хруст над водой.
— Золу. Щёлочь. Это чистит, — коротко бросила Кира, отмеряя на глаз пригоршню.
— Щёлочь? Это же яд! — завопила старая, вскочив, как ужаленная. — Хочешь сжечь мальца!
— Хочу вымыть грязь, — резко ответила Кира, уже почти не сдерживаясь. — Уйдите, прошу, не мешайте.
— Не уйду! — рявкнула Велена, в глазах — слёзы, злость и страх, все намешано. — Не дам губить!
— Тогда держите, — твёрдо сказала Кира, подавая ей взгляд, — держите его за плечи, если боитесь, что сбежит.
— Он не сбежит, он без сознания! — голос сорвался на хрип.
— Тем более, — отрезала Кира, подступая ближе.
Она достала нож — простой, с тупым лезвием, не опасный, только усталый. Обтерла о тряпку, обдала кипятком, на секунду задержалась, всматриваясь в своё отражение на металле. Велена завыла, бросившись к столу.
— Не трогай его железом!
— Молчи! — скомандовала Кира, и в комнате будто что-то лопнуло.
Руками быстро распорола грязную тряпку на руке Добрыни. Гной хлынул — густой, тягучий, с таким запахом, что в глазах зажгло, как от дыма. Мальчишка вскрикнул, дернулся, выгнулся дугой, лицо побледнело, губы посинели.
— Потерпи, потерпи, милый… — залепетала Велена, прижимаясь к мальчику, словно могла взять его боль на себя.
— Тряпку, — бросила Кира, не оборачиваясь.
— Какую? — руки старой дрожали, она металась взглядом по комнате.
— Любую!
Велена схватила клок холстины, протянула — пальцы вцепились в ткань, будто боялась, что Кира отнимет и это.
Кира окунула тряпку в кипяток, быстро отжала, прижала к ране — пар сразу поднялся, запах щёлочи смешался с гноем, с потом, с сыростью. Мальчишка дёрнулся, тело выгнулось.
— Не горячее! — завопила Велена, задыхаясь, — не мучь его!
— Лучше так, чем гнить, — ответила Кира, не отводя взгляда от раны.
— Убиваешь… — выдохнула старая, и голос её был совсем слабый, хриплый.
— Спасаю, — отрезала Кира, сжав губы.
— Убиваешь…
— Заткнись! — вдруг выкрикнула Кира, в глазах полыхнула злость и усталость.
Мальчишка снова застонал, скрипел зубами, воздух свистел в его груди. Кира держала его руку, вытирала слой за слоем — пока не стала видна настоящая кожа, бледная, под гноем и грязью. Кость торчала — белая, как нож, обнажённая, беззащитная, и от этого зрелища даже у Кира засосало под ложечкой.
— Нужна чистая тряпка, — сказала Кира, не отрывая взгляда от мальчишки.
— У меня нет чистой… — выдохнула Велена, растерянно оглядываясь, будто везде искала ответ.
— Тогда снимите рубаху, — твёрдо сказала Кира.
— Что? — старая даже отступила на шаг, будто не расслышала.
— Снимите. Сейчас, — голос у Киры не дрогнул, ни на миг.
Велена моргнула, и в этот миг в глазах мелькнул страх — тот, что всегда прячется за упрямством. Потом, тяжело дыша, дрожащими руками потянула за ворот, стянула рубаху, отдавая её, как последнее.
— Ты ведь ведьма, — прошептала она, голос почти исчез.
— Может, — коротко сказала Кира. — Но твой внук жить будет.
Она затянула повязку на руке мальчишки, потом вытащила свою серебряную иглу. Луч от лампы скользнул по металлу, и Велена вздрогнула.
— Что это? — голос её был почти детским.
— Игла, — спокойно сказала Кира.
— Серебро… Серебром нельзя! Оно душу притягивает! — в отчаянии выкрикнула Велена.
— Оно убивает заразу, — жёстко бросила Кира, заправляя нить.
— Ты уже убила! — сорвалась та на визг. — Всё живое убила — в воде, в руке, в доме!
Кира не слушала. Руки дрожали, но двигались точно: она ловко провела иглу сквозь края раны, сшивая плоть, будто всю жизнь только это и делала. В комнате, пропитанной дождём, потом и страхом, всё стихло, остался только негромкий шелест серебра, скользящего по живой, но изломанной жизни.
— Подержите лампу, — спокойно сказала Кира, чувствуя, как слабеют пальцы.
— Я не буду смотреть, — выдавила Велена, отступая к стене, глаза её были огромны и пусты.
— Тогда молчите, — твёрдо бросила Кира, больше не глядя в её сторону.
За каждым проколом иглы — крик, сдавленный, почти звериный. Каждый узел — как хрип Велены, что стояла, прижав ладони к груди, будто молилась, но слов не находила. В избе клубился запах крови, тяжёлого дыма, горькой полыни. Всё было вперемешку: страх, надежда, ужас и усталость.
Когда Кира закончила, руки свело судорогой — так крепко она держала иглу, так долго не позволяла себе дрожать. Она вытерла со лба пот, склонилась над швом: получился ровный, чистый, как в учебнике.
— Всё, — выдохнула она, убирая иглу, — теперь только ждать.
