— А ты — не веришь, — упрямо сказала старая.
Кира опустилась рядом, стала мыть корень багульника в снегу, руки замёрзли, но она не обращала внимания.
— Ты хоть поняла, зачем кипятить? — спросила, скосив взгляд.
— Чтобы вода злилась, — ответила Велена, не моргнув. — Тогда духи бегут.
— Чтобы грязь умерла, — мягко поправила Кира.
— А духи? — упрямо вскинула брови Велена.
— Их нет, — сказала Кира.
— Есть, — твёрдо отозвалась старая, — я их слышу.
— Это ты слышишь себя, — тихо ответила Кира.
— А ты — тишину. И думаешь, что это истина.
Они замолчали: в лесу зашуршал снег, по ветвям пробежал ветер, где-то вдалеке хрустнула ветка.
— Ты хоть заговаривай по-своему, — вздохнула Кира, — но кипяти. И руки мой.
— Мою, мою, — буркнула Велена, отряхивая ладони. — А потом молитву читаю, чтоб смыть твою силу.
— И помогает? — спросила Кира.
— Помогает не сойти с ума, — честно ответила старая.
Кира кивнула, опуская корни в горшок, и в этот момент ей показалось, что между ними теперь есть что-то — не союз, не мир, а тишина, в которой каждая слушает только свою правду.
— Тогда пусть, — коротко сказала Кира, принимая это простое равнодушие.
— А ты? — спросила Велена, не глядя, но слушая в пол-уха. — Молишься своим?
— Нет, — ответила Кира, не задумываясь.
— И не боишься?
— Бояться некогда, — сказала она, в голосе прозвучала лёгкая усмешка.
— Вот потому ты и молодая, — вздохнула старая, — думаешь, время бесконечное. А оно, как эта вода: остынет — и всё.
Кира посмотрела на тонкий пар, поднимавшийся от котелка, на дрожащий отблеск луны в снежной корке.
— Если остынет — можно согреть снова.
— Нет, — покачала головой Велена, — второй раз уже не то.
Они замолчали. Вдалеке, в глухой стороне леса, завыл волк — тянуто, жалобно, так, что мороз пробежал по спине.
— Пойдём, — сказала Кира, прижимая горшок к груди. — Тут холодно.
— Нет, — вдруг упрямо сказала Велена. — Ещё одно место покажу.
— Опять твои тайники? — чуть усмехнулась Кира.
— Твои корни без моих слов — трава, — ответила старая, — мои слова без твоего кипятка — пепел. Разве не видишь?
Кира вгляделась в лицо Велены, смягчённое полумраком, и чуть кивнула.
— Вижу, — сказала она, — только мы всё равно чужие.
— Чужие, — согласилась Велена, — но пока смерть рядом — будем рядом и мы.
Кира кивнула, подняла тяжёлый горшок, чувствуя под пальцами шершавую глину, и зашагала следом.
Снег под ногами скрипел одинаково — ни старо, ни молодо, — как будто сам лес слушал, кто из них первой оступится, и только луна светила всем одинаково, не деля на своих и чужих.
Глава 10. Цена свободы
Снег лежал рыхлый, серый, с прожилками золы и тёмных пятен, будто весь двор был засыпан грязным полотном. Воздух был густой, тёплый, тянул дымом, костями, чем-то сыроватым, как в мясном сарае. Кира давно уже не замечала, как пахнет её одежда — вся пропиталась этими запахами, стала как часть двора.
Когда за воротами раздался хруст шагов, она уже знала, кто идёт. Сердце привычно сжалось — в этом месте никто не ходил ночью просто так.
Дверь скрипнула, и в темноту двора шагнул Ждан: высокий, плечистый, за спиной лук, на рукавах — пятна свежей крови, на лице — равнодушие и усталость.
— Не спишь, вижу, — негромко бросил он, кивнув в сторону избы.
— Работы много, — ответила Кира, и голос её дрогнул, будто под лопаткой свело от холода. — Раны у Радко не затянулись.
Ждан хмыкнул, сбросил к ногам тушу — заяц, мелкий, но ещё тёплый, с вывернутой спиной.
— Вот. Кушайте. Тепло будет, — сказал он.
Кира ничего не ответила, только смотрела, как пар поднимается от окровавленного меха.
— Не смотри так, — сказал Ждан, глядя прямо. — Не яд принёс.
— Я не думаю, что яд, — спокойно ответила Кира.
— Тогда что? — шагнул ближе, не сводя глаз. — Или ты не принимаешь от мужика?
— Спасибо, — тихо вымолвила она, опуская взгляд. — Только мне нечем отплатить.
— А я разве просил? — усмехнулся он, в голосе что-то режущее, грубое. — Мужик не просит. Он даёт.
— За просто так не дают, — выдохнула Кира, и рука сама легла на тушу, будто защищаясь.
— Это у вас, чужих, всё за что-то, — отмахнулся Ждан. — А у нас — по совести.
— По совести не приносили бы убитого зверя женщине на порог, — глухо сказала Кира.
— Женщине? — переспросил он, усмехнулся, — ты ж не женщина, ты лекарка. Лекарке мясо нужней, чем молитвы.
Она ничего не ответила, только опустилась на корточки, взяла зайца за ногу. Руки дрожали — то ли от усталости, то ли от того, что теперь у неё на пороге лежит чья-то смерть, которую придётся делать жизнью.
— Тяжёлая, — сказала Кира, чувствуя, как мех зайца давит на ладонь.
— Я помогу, — быстро отозвался Ждан, шагнул ближе, взялся за тушу рядом с ней. Их пальцы соприкоснулись на холодной шерсти.
Кира тут же отдёрнула руку, будто обожглась.
— Не надо. Я сама.
— Сама… — с усмешкой повторил он, чуть наклонив голову. — Всегда сама. А жить как будешь — тоже сама?
— Как-нибудь, — бросила Кира, не встречаясь с ним взглядом.
— Как-нибудь — не жизнь, — сказал он просто, и в голосе не было ни злости, ни жалости, только констатация. — Холодно тебе тут. Я вижу. В печи дым еле идёт, дров нет. Радко стар, не справляется.
— Мы справимся, — сказала Кира, стараясь говорить уверенно, хотя пальцы дрожали сильнее.
— Мы? — он усмехнулся. — Кто это — мы? Он и ты?
— Он хозяин, я помогаю, — выдохнула она, крепче сжимая мех.
— А я помочь не могу? — спросил Ждан, медленно, глядя ей прямо в лицо.
— Зачем?
— Потому что могу, — ответил он, — потому что хочу.
— Не нужно, — тихо сказала Кира.
— Ненужное не носят три раза, — сказал он, прищурившись, взгляд стал внимательнее. — А я ношу.
Кира сжала пальцы до боли, не зная, что сказать, чувствуя только, как между ними повисла зима — долгая, как чужая жизнь.
— Я не просила, — выдохнула Кира, сжимая тушу, будто искала в ней защиту.
— Просить — не обязательно, — спокойно ответил Ждан. — Ты и так всё принимаешь. Молча. Значит, согласна.
— Я принимаю, потому что нельзя выбросить, — сказала Кира. — Люди голодные.
— А кто тебя заставляет делиться? — он шагнул ближе, тень легла на её плечо. — Пусть едят из твоих рук. Твои руки целебные, да?
— Ждан… — тихо произнесла она, — уйди, пожалуйста.
— Я что, мешаю? — он чуть улыбнулся, почти по-доброму, но в этом была сила. — Я ж не лезу. Просто стою.
— Уходи.
— Скажи «спасибо», и я уйду.
— Спасибо, — выдавила Кира, не поднимая глаз.
Он кивнул, но не отошёл.
— Неправильно сказала. Без взгляда. Надо в глаза смотреть, когда благодаришь.
Кира подняла взгляд, поймала его глаза, тёмные, с огнём внутри.
— Спасибо, — повторила, уже твёрже.
— Вот, — кивнул он, отступая, — так лучше.
Они молчали. Несколько секунд ни один не двигался — между ними стоял тёплый пар от зайца и невыносимая, тяжёлая тишина. Из-за плетня выглядывали женщины, шёпотом переговариваясь, будто решая её судьбу.
— Примет, не примет?
— Куда денется, — прозвучало в ответ.
Ждан повернулся к ним, взгляд стал стальным, и женщины быстро попрятались, будто даже их слова были слишком громкими для этой ночи.
— Что смотрите, бабьё? — бросил Ждан через плечо, оглядывая женщин за плетнём. — Подарок принёс — и всё. Не свадьба ведь.
— Пока не свадьба, — хрипло отозвалась старуха из соседнего двора.
— Свадьба будет, — спокойно ответил он, не улыбаясь. — Чего смеётесь. Девка с руками золотыми. Деревне нужна.
Кира резко дёрнулась, будто ударили по нерву.
— Не смей так, — сказала, в голосе дрожала злость.
— А как? Я слово сказал — злость? — хмыкнул он.
— Я не твоя, — бросила она, в груди сжалось от тревоги.
