— Пока нет, — усмехнулся Ждан, — а потом — кто знает.
— Никогда, — выдохнула Кира, почти шепотом, но отчётливо.
Он улыбнулся — не весело, не зло, а упрямо, будто принял вызов.
— Никогда — громкое слово, — протянул он, — для меня достаточно.
Ждан наклонился чуть ближе, его дыхание смешалось с дымом и запахом крови.
— Ты думаешь, я злой? Я ж не бью, не тащу силой. Просто приношу. Просто стою рядом.
— Это и есть сила, — тихо сказала Кира. — Когда человек стоит, и все вокруг ждут, что ты согнёшься.
Он смотрел секунду, лицо потемнело, но потом коротко засмеялся.
— Ну, — сказал, — язык у тебя острый. Мне даже нравится.
— Уходи, — устало повторила Кира.
— Хорошо, уйду, — поднял руки, как перед священником. — Только мясо не выкидывай. Грех будет.
— Не выкину.
— Вот и ладно. Завтра зайду.
— Не приходи.
— Зайду, — отрезал он. — Проверю, не замёрзла ли.
Кира хотела возразить, но слова застряли в горле. Ждан уже шёл к воротам, оставляя в снегу глубокие, размазанные следы. За плетнём женщины продолжали перешёптываться, глядя на неё, будто уже знали её судьбу.
— Видала, как он на неё глядел?
— Да уж. Такая не откажет.
— Думаешь?
— Думаю. Откажи ему — хуже будет.
Кира стояла на пороге, глядя на тушу зайца у ног, чувствуя, как дом вокруг сжимается, наполняется чужими голосами и чужой волей. Внутри становилось холоднее, чем на улице.
Радко вышел на крыльцо, сонный, в мятой рубахе, почесал затылок, глядя на зайца у порога.
— Надо бы разделать, — пробормотал, будто сам себе, уже присев на корточки. — Мясо-то свежее, жалко упустить.
— Разделайте, — коротко сказала Кира, чувствуя, как голос ломается на остром, холодном воздухе.
— Не злость, девка, — сказал Радко, поднимая глаза. — Время тяжёлое. Мужик — не волк. Дарит — значит, место видит.
— Я не вещь, — тихо бросила она, голос стал колючим.
— Да кто ж спорит, — развёл руками Радко, поднимая тушу, — только мир так устроен.
— Нет, — едва слышно ответила Кира, — мир просто привык.
Он вздохнул, долго глядя на неё, потом, не говоря больше ни слова, забрал тушу и пошёл в дом.
Кира осталась на пороге, слушая, как скрипит дверь, как хлопают крылья в хлеву, как доносится тихий говор женщин за плетнём. Запах крови, дым и сырость сгустились у её лица, будто невидимая рука выстелила ловушку изнутри — и только ждали, когда она сама ступит внутрь, чтобы уже не выйти прежней.
У колодца было пусто — ни души, ни тени. Только цепь протяжно скрипела на ветру, когда Кира тянула ледяное ведро. Воздух резал горло, был густой, как уксус — от мороза, от дыма, от самой этой зимней тишины. Сруб весь в корке льда, пальцы прилипают к дереву, больно, но она не отпускала.
Наклонилась за ведром — и шаги: тяжёлые, спокойные, как будто за спиной идёт не человек, а зима сама по себе.
— Рано встала, — сказал голос за спиной, знакомый, грубоватый.
Она обернулась. Ждан стоял у самого края, в тулупе, с белым паром изо рта, улыбался.
— Воды набрать, — коротко бросила она, будто отбивалась.
— Сам вижу, — усмехнулся он, — дай, помогу.
— Не надо, — сказала быстро.
— Да брось, — он наклонился, потянулся к верёвке, — руки у тебя тонкие, сорвёшь.
— Я справлюсь, — упрямо сказала Кира, пытаясь перехватить ведро, но он всё равно взял верёвку, рука его скользнула по её запястью, горячая, жёсткая.
— Осторожно, — резко сказала она, отдёргивая руку, но не получилось — он держал крепко.
— Что, боишься? — усмехнулся Ждан, не отпуская. — Или я горячий, как железо?
— Просто не трогай, — выдохнула она, не поднимая взгляда.
Он не убрал руки, только держал ведро и смотрел на неё пристально, медленно.
— Люди говорят, ты от рук отвыкла, — сказал тихо. — Всё лечишь, всё одна. Не женское это.
— Я не для тебя работаю, — сказала Кира, крепко держа ведро.
— А для кого? Для старого Радко? Для тех баб, что за спиной плюются?
— Для живых, — глухо бросила она.
— Для живых, — повторил он, усмехаясь, — так живи. С мужиком.
Кира опустила глаза, чувствуя, как он не отпускает — будто держит не руку, а то единственное, за что ещё можно уцепиться в этом мире.
— Отпусти верёвку, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ведро тяжёлое.
— Я держу, — ответил Ждан, не отводя взгляда. — Видишь, не роняю.
— Я сказала — отпусти.
— Командовать привыкла? — он прищурился, угол рта дёрнулся. — Забавно. Никто тут не привык, чтоб баба приказы давала.
— Я не баба, я...
— Чужая, — перебил он, усмехнувшись. — Знаю. Все уже шепчут. Думаешь, я не слышу?
Кира выдохнула, холодом в грудь, как будто из неё выпустили воздух вместе с терпением.
— Отпусти, — повторила, тише, но твёрже.
— Зачем ты упираешься? — спросил он спокойно, как будто действительно хотел понять. — Что тебе со мной не так? Я плохой? Пьющий? Нет. Деревня за мной, земля за мной. Тебе ж — тепло, еда. Чего тебе надо?
— Не надо, — сказала Кира, не поднимая головы.
— Так не бывает, — сказал он после короткой паузы. — Всегда что-то надо.
— Мне — нет, — ответила она, и в этом «нет» было всё: холод, усталость, страх.
Ждан посмотрел секунду — долго, с каким-то странным блеском в глазах, будто решался не он, а сама зима.
Потом резко дёрнул верёвку.
Ведро качнулось, звякнуло о край, сорвалось и рухнуло вниз.
Плеск — глухой, ледяной, будто треснуло стекло. Вода вспыхнула отблеском луны и затихла.
Они оба молчали. Только цепь, покачиваясь, звенела в темноте, словно смеялась над тем, что всё уже решено.
— Вот, — сказал Ждан, склонившись к колодцу, — уронила.
— Это ты! — Кира вскинула голову, в голосе и злость, и обида.
— Ты не держала, — спокойно отозвался он, будто спорил о пустяках.
— Я держала! — бросила она.
— Слабо держала, — повторил он тихо, глядя ей в глаза. — А жить слабо нельзя.
Кира стояла, не шевелясь, холод пробирался под одежду, скользил по спине. С досок колодца капала вода, тонкая, звонкая, как чужой смех.
— Возьми своё ведро и иди, — сказала она, голос стал низким, хриплым.
— Моё ведро, — усмехнулся Ждан, — и твоя гордость. Оба на дне теперь.
— Ждан, — Кира почти прошептала, и голос дрогнул, — не приходи больше.
— Что?
— Не приходи. Не носи ничего. Не трогай.
Он коротко засмеялся — не весело, а зло.
— Ты думаешь, я тебя боюсь? Или обижусь?
— Думаю, ты не поймёшь, — сказала Кира, не глядя в его сторону.
— А ты попробуй объясни, — бросил он. — Почему нет?
— Потому что не хочу.
— Нехотенье лечится, — сказал он, и голос стал мягким, почти ласковым. — Привыкнешь.
— Я не привыкну.
— Все привыкают.
— Я не все, — твёрдо ответила она.
Он смотрел на неё долго, в упор, не мигая. В воздухе висел их пар, белый, как призрак, между двумя чужими, которые не могли ни приблизиться, ни разбежаться.
— Ты не поняла, — сказал он наконец, негромко, но так, что слова будто легли на грудь тяжёлым камнем. — Это не просьба.
Кира ощутила, как в груди похолодело сильнее, чем от ветра, будто воздух вокруг стал ледяным, вязким.
— Это угроза? — спросила она, едва слышно.
— Это жизнь, — ответил Ждан, не сводя глаз. — Тут по-другому не бывает.
— Уходи, — сказала Кира.
Он шагнул ближе, так что между ними осталось всего дыхание.
— Не гони. Мороз, видишь, — сказал он, тихо, но не прося, а утверждая.
— Уходи, — повторила она, и в этот раз голос был ровный, почти спокойный.
— А если нет? — спросил он, глядя сверху вниз, как будто проверял, сколько в ней храбрости.
— Тогда крикну.
— Крикни, — усмехнулся он. — Никто не выйдет.
Кира смотрела прямо, не мигая. В глазах не было страха — только упрямое, тёмное «нет».
— Всё равно уйди, — сказала она.
