Он стоял ещё секунду — молча, вцепившись взглядом, как в последнюю нитку. Потом вдруг кивнул, будто сам себе.
— Ладно. Пусть пока будет так, — произнёс негромко.
И пошёл прочь, не торопясь, оставляя на снегу глубокие следы, будто слова, которые не сотрёт ветер. Снег под сапогами скрипел медленно, тяжело, как будто он шёл не от неё, а к чему-то неизбежному.
Кира стояла у колодца. Ветер рвал подол, пальцы сводило от холода, но она не двигалась. Глянула вниз — туда, где вода уже схватилась коркой льда.
На поверхности блестела тонкая, прозрачная плёнка, как стекло. В ней отражалось небо, и её собственное лицо — бледное, чужое, неподвижное.
«Всё», — подумала она. — «Теперь — всё».
И ледяной воздух будто согласился с ней — тихим треском по краю колодца.
В избе старосты было душно — воздух густой, как топлёный мёд: пахло воском, прелым мехом, человеческим потом. По стенам струился тёплый, почти сладкий запах старости и власти. Кира стояла у двери, не снимая платка, сжимала руками край, чтобы не видно было дрожи. Лучина трещала в углу, капли жира падали на утоптанный пол.
Староста поднял глаза от миски, тень от густых бровей легла на лицо.
— А-а, чужачка. Что тебе? — протянул он, лениво обводя взглядом избу.
— Поговорить, — тихо сказала Кира. — По делу.
— Дело? — усмехнулся он, проводя ладонью по бороде, будто взвешивая, стоит ли слушать. — Ну, говори.
Она шагнула вперёд, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Сын твой… Ждан… сказал, что берёт меня.
— Сказал, — кивнул староста, не выказывая ни удивления, ни радости. — Значит, сказал.
— Я не хочу, — выдохнула Кира.
— А он хочет, — ответил староста, не отводя взгляда.
— Я не его вещь.
— Вещь? — хмыкнул он, уголки рта поползли вниз. — Кто тут вещь, кто нет — не тебе решать, девка.
— Я лечу людей. Я нужна деревне, — сказала Кира, глядя в глаза, как на экзамене.
— И он нужен, — сказал староста, пожимая плечами. — Лес его, охота его, хлеб тоже. Всё у нас связано, девка.
— Я не девка, — ответила она, и голос стал тверже.
— Ну а кто ж ты? — прищурился староста. — Ведьма? Лекарка? Чужая. Всё равно — без мужика тут не выживешь.
— Я выживу, — упрямо бросила Кира.
— Одна? — староста прищурился, в голосе — тёплая угроза. — Зимой? В снегу? Где спать будешь, в сугробе?
— Уйду, — сказала она, и внутри всё похолодело ещё сильнее.
— Куда? — усмехнулся староста. — Тут кругом лес, да волки. Да люди похуже волков.
Ждан стоял у стены, не шевелился, только смотрел — тяжело, не мигая, будто ждал, кто первый оступится: она или страх.
— Я уйду, — повторила Кира, и голос её дрогнул, но не сломался. — Лучше так.
— Не уйдёшь, — спокойно сказал староста, глядя на неё, как на ребёнка, что пугает сам себя. — Ты ж не дура.
— Я не останусь с ним.
— А кто сказал, что сейчас? — староста развёл руками, будто говорил о погоде. — Может, потом. Весной. Когда тепло будет.
— Я не хочу вообще, — упрямо сказала Кира.
— Хочешь — не хочешь, — староста тяжело поднялся со скамьи, шагнул ближе, и запах мёда с его одежды смешался с потом и старым жиром. — Так не говорят хозяину. Ты, девка, не в городе. Тут порядок.
— Я лечу ваших людей! — голос сорвался, звенел в душной избе. — Дети бы умерли! Борята бы умер!
— Никто не спорит, — сказал староста, подходя ближе. — И лечи дальше. Только не зли моего сына.
— Он пугает меня.
— Мужик пугает бабу — это не страшно, — произнёс староста почти ласково. — Когда не пугает — вот тогда хуже.
— Вы можете остановить его, — сказала Кира, шагнув назад.
— А зачем? — усмехнулся староста. — Что, обидел? Не тронул ведь. Так?
Кира сжала кулаки, ногти вонзились в ладони.
— Он думает, что я должна, — прошептала.
— А ты не должна? — староста прищурился. — Ешь с наших мисок, живёшь под нашим дымом. Кто тебе хату дал? Радко. А ему кто велел? Я. Так что не спорь.
— Я не прошу, — твёрдо сказала Кира. — Я работаю.
— Работы мало, — отмахнулся староста. — Слова твои — вот что много.
— Я пришла просить защиты, — сказала она, и голос стал глухим, будто застрял в горле. — Я не против людей. Я просто хочу жить спокойно.
— Спокойно, — повторил он, будто пробуя слово, как горькое вино. — Спокойно можно только под крышей. А крыша — мужская.
— Я не пойду к нему.
— Не сразу, — сказал он, усаживаясь обратно. — Подождёт.
— Подождёт? — Кира вскинула голову. — Это вы ему скажете?
— Я всё скажу, — кивнул староста, уже без интереса. — Пока лечи. Весной видно будет.
— Это приказ? — спросила она тихо.
— Это жизнь, — ответил он.
Она стояла, не двигаясь, чувствуя, как изба будто сжимается, стены дышат жаром, а воздух становится густым, как мёд, — и каждый вдох будто предательство самой себя.
— А если он придёт ночью? — спросила Кира, и слова прозвучали почти шёпотом, но всё равно — остро, как нож в тишине.
— Не придёт, — отозвался староста и взглянул на сына. — Не придёшь?
Ждан пожал плечами.
— Как скажешь, — тихо ответил он.
— Вот видишь, — староста повернулся к Кире, будто всё уже решено. — Сказал же — не придёт.
— Я вам не верю, — сказала она.
— Не надо верить, — спокойно ответил староста. — Надо слушать.
В избе стояла вязкая тишина. Лучина потрескивала, жир капал на пол, запах воска и дыма давил на грудь.
— Можешь идти, — наконец сказал староста, откидываясь на лавку. — Делай, что умеешь. Но помни — весна близко.
Кира стояла, не двигаясь, глядя на него, как на человека, который уже всё сказал, но не всё сделал.
— Вы думаете, я останусь? — тихо спросила.
— Думаю, да, — ответил он, не поднимая головы. — Потому что там, за деревней, холодно. И никому ты там не нужна.
Она повернулась к двери медленно, как будто каждое движение нужно было отвоёвывать у тела.
— Спасибо, — сказала глухо.
— Не за что, — отозвался он. — Отсрочка — тоже дар.
Когда она вышла, Ждан стоял у двери, чуть в стороне. Сделал шаг, пропуская.
— Не радуйся, — прошептал он, склонившись ближе. — Это не конец.
— Знаю, — сказала она, не оборачиваясь.
Он усмехнулся — тихо, почти ласково, но в этом смехе было обещание, не слово.
— Значит, готовься. Весной всё решится.
Кира ничего не ответила. Вышла в ночь — в холод, в тяжёлый воздух.
На улице пахло дымом и железом. Снег падал медленно, редкими хлопьями, и каждый, касаясь лица, таял, как ожог, оставляя следы, будто сама зима метила тех, кто всё ещё дышит наперекор.
Глава 11. Маленькие победы
Камень лежал на краю поля, будто живой зверь, притихший под инеем — серый, круглый, гладкий, с холодным, чуть влажным блеском. Вокруг него копошились мужики: плечи в паре, лица красные, глаза щурятся от ветра. Верёвки натянуты, хрипят, как старые жилы; под сапогами — мерзлая глина, трещит, будто тоже стонет.
— Да чёрт бы его побрал, — рявкнул один, коренастый, с раздутыми суставами пальцев. Он пыхтел, кашлял и вытирал нос рукавом. — С весны сидит, не сдвинуть, будто корни пустил.
— В землю врос, — сказал другой, выплёвывая на снег тёмную слюну. — Земля держит, не отпускает.
— Перунов камень, — глухо бросил третий, утирая лоб. — Не тронь его. Дом сгниёт, если тронешь.
— Глупости, — ответил кто-то из тени, хрипловато, устало. — Просто тяжёлый. Лопат побольше надо, а не молитв.
— Лопат больше? — фыркнул первый. — Да у нас руки уже как лопаты. Гляди.
Он поднял ладонь. Кожа на ней полопалась, местами срезана в кровь, на ногтях — чёрная грязь, подтеки бурого. Воздух пах потом, железом и сыростью.
Староста стоял чуть поодаль, плечи закутаны в овчину, шапка надвинута на глаза. Молчал, пока мужики возились, потом хрипло сказал:
— Ещё раз. Все разом.
Они снова взялись. Верёвки натянулись, под сапогами заскрипел лёд. Кто-то вскрикнул от боли, кто-то выругался, кто-то отпустил — и всё рухнуло. Камень даже не дрогнул, только иней на нём рассыпался искрами.
