— Всё, хватит, — глухо сказал один. — Перун не велит.
— Перун не велит, Перун не велит, — повторил староста, щурясь. — Перуну, значит, дом нужен, а вам нет?
Кира стояла у плетня, укутанная в старую холщовую накидку. Ветер дёргал края, поднимал волосы. Она не говорила ничего, только смотрела — как камень дышит холодом, как мужики пыхтят, будто из них уходит жизнь.
Она подошла ближе, и снег под её шагами зашуршал глухо, как под саваном.
— Стойте, — произнесла она негромко, но в голосе прозвучало такое упрямство, что один из мужиков, уже собираясь уходить, обернулся, хмуро.
— Что? — буркнул он, смахивая с руки снег. — Отойди, девка, не мешайся под ногами.
— Подождите, — повторила Кира, не сдвинувшись с места, хотя губы у неё задрожали от холода.
— А ты, выходит, знаешь, как его вытащить? — протянул насмешливо тот же краснолицый, у которого лоб уже лоснится от пота. — Может, травкой посыплешь или заклинание шепнёшь?
— Не надо тянуть, — сказала Кира тихо, глядя в упор. — Надо поддеть снизу.
— Поддеть, — скривился он, — ага, и камень улетит, как птица на вольный ветер.
— Брус есть? — спросила она, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо, даже не по-детски. — Только длинный.
Мужики посмотрели друг на друга. У ворот один, долговязый, кивнул, почесал затылок.
— Есть, — ответил, — от старой телеги остался.
— Принесите, — попросила она, уже почти шёпотом, но не просяще, а так, будто знала, что её услышат.
— А тебе-то зачем этот брус? — усмехнулся кто-то, поглядывая на старосту, будто ожидая разрешения на смех.
— Просто принесите, — повторила Кира, глядя мимо них. — И два куска дерева покрепче, какие найдёте.
Мужики переминались с ноги на ногу, кто-то засопел, хмыкнул, но ушёл — привычка слушаться чужую решимость оказалась сильней усталости. Через минуту тащили тяжёлый, чуть подпорченный брус: двое, сгибаясь под весом, уронили его прямо к ногам.
Кира шагнула к камню, скользнула пальцами по промёрзшей шершавой поверхности, присела, осматривая не торопясь, как будто считала в уме трещины, слипшиеся комья снега, блёстки инея, будто искала уязвимость в теле врага.
Сырая земля, разрыхлённая лопатами, легко осыпалась с края ямы. Кира осторожно указала на место у основания камня — там, где под инеем чернела жила промёрзшей глины, будто шрам.
— Если подкопать тут… вот тут, — произнесла она, приклонившись к самой земле и рисуя пальцем дугу, — можно будет подложить опору.
Староста шагнул ближе, овчина его на плечах шуршала тяжело, будто второй шкурой приросла.
— Опору, — переспросил он недоверчиво. — Это ты о чём выдумала, а?
— Рычаг, — спокойно ответила она, не поднимая глаз. — Тяжёлое легче поднимается рычагом.
— Рычаг, — хмыкнул кто-то сбоку, перекатываясь с ноги на ногу. — Она, гляди, умная. Городская, книжки в руках держала, что ли?
— Подкопайте здесь, — сказала Кира, обрывая его, всё так же не встречаясь взглядом.
— Да копай сама, коли умная такая, — ворчливо бросил он, отворачиваясь.
— Копайте, — вдруг отчеканил староста, глядя поверх мужиков, будто совсем не на них.
— Чего? — не понял тот, кто бурчал громче всех.
— Копайте, — повторил староста глухо, не моргнув. — Пусть делает, как сказала.
Мужики нехотя поддели лопатами промёрзший слой; снег смешался с глиной, хрустел под железом. Кто-то бормотал себе под нос, кто-то шмыгал носом. Кира взяла тяжелый брус обеими руками, подложила его под основание камня — пальцы у неё дрожали, но она не отступала. Второй конец бруса крепко упёрла в толстую, заструганную чурку.
— Теперь сюда, — негромко велела она. — Все вместе, давите на этот край.
— Да она с ума сошла, — скептически бросил кто-то за спиной.
— Делайте, — повторил староста, и в голосе его было что-то неотвратимое, ледяное.
Мужики столпились у конца бруса, гудя, сопя, переглядываясь. Десять человек — плечо к плечу, лица вымазаны сажей и снегом, руки — в грязи, лбы блестят. Медленно, почти нехотя, надавили всем телом. Сначала ничего не происходило, только деревянный брус заворчал, как живой. Потом вдруг послышался хруст, будто внутри камня что-то треснуло. Камень дрогнул, едва заметно, словно дунули на него ветром.
— Держи! — выдохнул один, срываясь на крик. — Пошёл!
Камень, казалось, очнулся — с глухим треском сдвинулся с места. Земля под ним заклокотала, осела, воздух запах сыростью и глиной. Ещё миг, и он приподнялся, словно отпустил его кто-то невидимый, потом с глухим стуком перекатился на бок, оставив под собой темную, зябкую вмятину.
Все замерли, будто испугались собственного успеха — стояли, вытирая лбы, тяжело дыша, и не понимали, радоваться ли или ждать, что будет дальше.
— Ну ты глянь… — пробормотал краснолицый, даже не веря глазам. Губы у него подёрнулись странной улыбкой. — Сдвинулся, ведь…
Староста посмотрел на Киру пристально, будто пытался разглядеть в ней что-то чужое, новое.
— Рычаг, — повторил он негромко, будто пробуя слово на вкус. — Так это называется?
Кира кивнула едва заметно.
— Да, — выдохнула она, плечи её дрожали не то от холода, не то от чего-то большего.
— Откуда знаешь-то? — спросил староста, по-прежнему не сводя с неё глаз.
— Училась, — ответила она коротко, чуть сжав губы.
— У кого училась? — не унимался он, нахмурившись, бороду теребя пальцами.
— В школе, — просто сказала Кира, опуская взгляд.
— В школе… — староста покрутил головой, пробормотал что-то неразборчивое, потом хмыкнул, как старый пес, почуявший новую приманку. — Ну, училась… а польза, выходит, есть. Это хорошо.
— Я ж говорил, — подал голос один из мужиков, сдвигая на лоб шапку. — Ведающая она. Не ведьма, а знающая, своя.
— Может, и ведьма, — ухмыльнулся другой, переглядываясь с товарищами. — Только ведьма-то полезная.
— Полезная ведьма — это уже почти что святая, — засмеялся третий, да так громко, что даже эхо прокатилось по пустому двору.
Смех прокатился по рядам — облегчённый, немного испуганный, будто прорвалась стянутая страхом пружина. Мужики посматривали друг на друга, кто-то хлопал по плечу, кто-то уже шутил вполголоса. На лицах — облегчение, и что-то похожее на уважение.
Кира стояла молча, не двигаясь. Лицо её было бледным, губы сжаты, глаза опущены к земле. На мгновение она показалась себе лишней — как будто всё это происходило не с ней, а с кем-то чужим, далёким. Воздух был густой от дыхания, и мороз по-прежнему щипал щеки, но внутри уже будто разлилось что-то другое — странная, чужая уверенность.
— Ну, умно, — произнёс староста, задержав взгляд на Кире, в голосе его прозвучало уважение и что-то, похожее на укор. — Умно, чужачка.
— Спасибо, — отозвалась она тихо, глядя в сторону.
Староста повернулся к мужикам, поднял брови:
— Слышали? Умно, говорю. Учитесь, дурни. Может, хоть раз всё по-человечески, без крови и крика.
— Так-то да, — согласился один, всё ещё не отрывая взгляда от камня. — Только этот рычаг… не колдовство ли?
— Колдовство — это когда без ума, — резко сказал староста, откидывая полы овчины. — А тут ум, тут мысль. Разницу чует?
— Ну, чую, — неуверенно буркнул тот, переминаясь с ноги на ногу, словно ждал подвоха.
— Вот и всё, — махнул рукой староста, будто подытоживая разговор. — Камень теперь ставьте, где надо, а ты, девка, — молодец.
Кира кивнула и отошла чуть в сторону, пряча руки в рукава. Она смотрела, как мужики снова навалились на брус, но теперь уже с азартом, с лёгкой радостью на лицах, переговариваясь, посмеиваясь, будто всё напряжение растворилось в морозном воздухе.
— Смотри, как пошёл! — радостно крикнул один, хватая брус покрепче. — Без криков, без крови.
— Ага, теперь хоть пальцы целы будут, — подхватил другой, вытирая лоб грязным платком.
Староста бросил взгляд на Киру, потом на камень, хмыкнул, будто что-то для себя решил.
— Вот что, — сказал он чуть тише, подходя ближе. — Если мозг твой и дальше так камни ворочать умеет — может, и толк от тебя будет, чужачка.
