Кира не ответила. Она просто стояла у забора, скрестив руки, наблюдая, как камень, недавно неподъёмный, теперь легко, почти покорно, катится туда, где ему велено стоять. Мужики шутили, спорили, кто сильнее, кто ловчее, смеялись — и никто, ни один, не оглянулся на неё с подозрением, не бросил косого взгляда, не перекрестился украдкой, как прежде.
Воздух над полем вдруг стал свободнее, и в этом морозном свете, среди усталых голосов, Кира впервые за долгое время почувствовала себя не врагом, а своей, хотя бы на один миг.
Зорька стояла, тяжело опустив голову, будто устыдившись своей немощи. По шее тянулись алые потёки — мазь смешалась с кровью, тёмная шерсть сбилась клочьями. Дышала она хрипло, сипло, и пар клубился от морды, обволакивая её вороной дымкой, как наковальню в кузнечной жаре.
В воздухе стоял тяжёлый запах — конский пот, дёготь, дым костра. Кругом столпились мужики, рядом держались бабы и дети, все в плотной толпе, словно одно тяжёлое, внимательное тело. Никто не разговаривал — только лошадь вздыхала, натужно, как старый дед.
— Снова натёрла, — проговорил староста, склонившись к шее Зорьки. Его пальцы неуклюже тронули рану — палец вышел багровый, масляный. — Кровь течёт, хоть тресни, — добавил он, устало вытирая руки о фартук.
— У неё шкура старая, — буркнул один из мужиков, сутулый, с глазами навыкате. — Всё равно к весне сдохнет, чё жалеть-то?
— А может, хомут другой ей нужен? — вдруг тихо подал голос мальчишка, сын кузнеца, щуплый, с копной жёстких волос. Он смотрел на Зорьку снизу вверх, будто хотел разглядеть, как ей больно.
— Какой другой, — отозвался грубо сосед, сплюнув в сторону. — Все хомуты одинаковы, только ремни меняй.
— Не одинаковы, — вмешалась Кира, и голос её прозвучал твёрдо. Она стояла чуть в стороне, в руках держала клок овчины, мятый, с обрывками ниток по краю.
Толпа сразу повернулась к ней, как собаки, почуявшие чужое мясо. В глазах — настороженность, тень.
— Что опять удумала, чужачка? — буркнул староста, морща лоб. — Лекарств нет, мазей нет, что нашла — всё вымазали. Дёготь есть — вот и мажем, как деды делали.
— Не мажьте, — спокойно сказала Кира. — Не поможет. Дёготь не спасёт, если хомут жмёт.
— А что ж делать? — вспылил кто-то. — Без хомута не поедет. На пастбище не вытянет.
— Надо мягкую подкладку, — объяснила Кира, не повышая голоса.
— Чего? — переспросили сразу трое, будто не поверили, что решение простое.
Кира подняла овчину, расправила, показала, как она ложится на ладони.
— Вот, — сказала она. — Подложить между хомутом и шеей. Тогда натирать не будет.
— Шерсть? — удивился кто-то, хмыкнув, — да она взопрет, только хуже будет. Гниль заведёшь.
— Не будет, — сказала Кира. — Если ровно пришьёте, шов наружу. Так не будет жать.
— Пришьёшь, пришьёшь, — проворчала старуха, морщинистая, в тяжёлой шали. — Потом все скажут — ведьма кобылу зашила, вот и вся наука твоя.
— Лучше ведьма, чем живодёры, — резко, даже зло, бросила Кира. Её голос прозвучал остро, резанул толпу, будто ножом по свежей ране.
В разом стихшем воздухе слышался только тяжёлый, влажный выдох лошади. Староста нахмурился, щёки у него налились, глаза сузились, как у зверя на тропе. Толпа медленно притихла, кто-то втянул голову, кто-то отвернулся, а кто-то смотрел на Киру с испугом, но и с уважением.
— Говори, как делать, — бросил староста, не отводя взгляда.
Кира подошла ближе, осторожно, чтобы не напугать, провела ладонью по шее Зорьки. Кобыла вздрогнула, ушами повела, но не отступила, только тяжело выдохнула — пар стелился по земле, будто усталость.
— Видите? — сказала Кира, указав на свежую рану, где кожа вспухла, потемнела. — Здесь натёрто. А вот тут ремень давит, кость прямо чувствуется. Нужно, чтобы хомут лежал ровно, не зажимал по бокам, иначе всё — язва будет, не рана.
— Да кто тебе сказал, что он сжимает? — недовольно бросил мужик с обрывками рукавиц, руки у него были в трещинах, ногти тёмные от работы.
— Вот, — спокойно ответила Кира, провела пальцем вдоль раны, там, где кожа нагрелась и багровела под мазью. — Сюда ремень давит. Вот тут.
— Ну и что? — упрямо буркнул он, будто не хотел замечать очевидного.
— Надо, чтобы мягче было, — просто сказала Кира. — Тогда и кожа целее, и лошадь работать сможет.
— Опять свои премудрости, — усмехнулся кто-то из задних, за спинами. — Как будто мы без тебя не жили, век по-своему всё делали.
— Жили, — ответила она, глядя прямо ему в глаза. — Только лошади дохли.
Староста приподнял бровь, взгляд его стал внимательней, жёстче.
— Слова у тебя острые, чужачка, — заметил он, голос прозвучал чуть мягче.
— А кровь на шее у лошади ещё острее, — ответила Кира, не отступая.
Староста бросил взгляд на Зорьку — кобыла переступила ногами, тяжело всхрапнула, будто соглашаясь.
— Делай, — сказал он наконец, будто рубил узел топором. — Только смотри: хуже станет — с тебя спрошу.
— Не станет, — уверенно отозвалась Кира, опускаясь на колени прямо в рыхлый снег и грязь.
Она достала толстую, ржавую иглу, запутала в ней шерстяную, крепкую нитку. Овчина зашуршала в её руках — мягкая, ещё пахла овцой. Она пришивала подкладку долго, терпеливо: игла не слушалась, с трудом продиралась через плотную кожу, нить скрипела на морозе, а пальцы уставали, немели, но Кира не спешила.
— Чего это она делает? — шёпотом спросила какая-то баба из толпы, укутанная в тёмный платок.
— Пришивает, — ответил мальчишка, стоявший ближе всех. — Как рубаху.
— Хомут пришивает… — буркнул мужик, стоявший с краю. — Этому не бывать добру.
— Помолчи, — оборвал его староста, не глядя. — Делай, девка, не слушай.
Кира продолжала шить — сосредоточенно, не поднимая головы. Толпа смотрела молча; Зорька не дергалась, только иногда хрипло фыркала и моргала, терпя боль, как терпит только скотина, которая привыкла к жизни среди людей.
— Ну? — спросил староста, глядя сверху вниз, будто хотел увидеть ответ ещё до слов.
— Готово, — сказала Кира, вставая, вытирая ладони о подол. — Попробуйте теперь надеть.
Мужики переглянулись, в каждом взгляде — недоверие и тайная надежда. Кто-то подхватил хомут с подкладкой, кто-то помогал придерживать лошадь. Надели осторожно, будто боялись спугнуть это странное, новое.
Зорька дёрнула шеей, всхрапнула, моргнула тяжело — и вдруг замерла, не отходя, как прежде, не брыкаясь. Стояла ровно, даже уши навострила.
— Веди, — коротко велела Кира.
— Куда вести-то? — переспросил мужик, держа вожжи в руках, будто не знал, что делать дальше.
— К воротам и обратно, — пояснила она, шагнула в сторону, чтобы не мешать.
Мужик потянул вожжи. Лошадь медленно шагнула, осторожно, вытянув шею вперёд. Потом ещё шаг — и ещё, смелее. Шерсть на шее не шевелилась, кровь не проступала.
— Смотри-ка… — протянул он удивлённо. — Идёт, не рвётся.
— Мягко, — отозвался другой, подивившись. — Не брыкается, не мотает.
— Ага, — подтвердил первый, поправляя шапку. — Не шипит, не дёргается, как раньше.
— Ну, диво, — присвистнула старуха из толпы, криво улыбаясь. — Чудо колдовское, не иначе.
— Никакое не колдовское, — устало, но твёрдо ответила Кира. — Просто удобно, и всё.
Староста подошёл ближе, протянул руку, потрогал хомут, провёл ладонью по новой подкладке. Руки у него были тяжёлые, с коркой грязи под ногтями, и от этого прикосновения овчина ещё сильней пахнула сырой овцой и домом.
— Тепло. Мягко, — сказал староста, медленно, будто не веря собственным ощущениям. Погладил хомут, провёл пальцами по шву, и взгляд его стал спокойней, почти ласковым.
Он взглянул на Киру, потом громко произнёс, чтобы каждый, даже у самого забора, услышал:
— Лошадь благодарит.
Толпа зашумела тихо, настороженно. Переглядывались, перешёптывались, кто-то подступил ближе, кто-то наоборот, сделал шаг назад.
