— Благодарит, — повторил мужик с рваными рукавицами, ещё не до конца решившись, верить ли в это чудо или нет. — Вот уж диво.
— Да не диво, — строго отозвался староста. — Просто умно. Гляди, как всё просто оказалось, если головой думать.
— А если я своему жеребцу так сделаю? — спросил тот же мужик, уже с надеждой, будто только сейчас поверил, что для скотины может быть не только больно.
— Поможет, — коротко кивнула Кира, глаза её были серьёзные, усталые.
— А нитки где взять? — спросил он, теребя рукавицу.
— У Велены попроси, — посоветовала она. — Или у меня остатки есть, подойди — дам.
— Принеси потом, покажешь, — попросил он, глядя как мальчишка, — чтоб как у тебя, чтоб ровно.
— Принесу, — ответила Кира.
Мужик улыбнулся — неловко, будто забыл, как это делается, но искренне, по-настоящему.
— Спасибо, — тихо произнёс он, и это слово прозвучало странно чисто среди густого воздуха, тяжёлого от пота, дыма и свежей травы.
Староста ещё стоял рядом, смотрел на Киру исподлобья, молча, будто взвешивал что-то внутри себя. Потом буркнул:
— Вот что, чужачка. Если и дальше так будешь — гляди, зауважают. Только не зазнавайся.
— Не зазнаюсь, — ответила она спокойно, с лёгкой улыбкой.
— Ладно, — отмахнулся он, — люди, видели? Вот и учитесь, как надо. Может, хоть раз обойдёмся без крови.
Толпа потихоньку стала расходиться: кто-то хмыкал, кто-то спорил, кто-то бормотал себе под нос, оглядываясь на Киру и на лошадь, которая теперь спокойно жевала сено, мотая ушами, будто вся эта суета её вовсе не касалась.
Кира осталась у ворот, слушая тяжёлое дыхание Зорьки, глядя, как тёмная кобыла спокойно жуёт, не дергается, не фыркает. Над полем стоял дым, пахло потом, овчиной, свежей травой и чем-то новым, что незаметно вошло в их жизнь вместе с нею.
«Вот бы и людям так, — мелькнуло у неё в голове, — хоть чуть‑чуть полегче. Чтоб не жгло, не тёрло до крови».
Снег под ногами скрипел глухо — ни свежий, ни пушистый, а сбитый, серый, слежавшийся за днями. На заплатанных крышах плотной деревни дым висел низко, стелился полосами, лип к щекам и бил в горло, как старая обида. Деревня дышала медленно, словно каждый дом был живым и только что переболел.
Кира шла вдоль плетня, не торопясь, спина прямая, взгляд — ни в землю, ни в глаза прохожим. Овчина под мышкой пахла скотным двором и ветром. Слева, у скрипучей изгороди, возились двое мужиков — чиняли сани: ремни, валик, что‑то пригибали молотком.
Один поднял голову, приметил Киру, кивнул другому:
— Глянь-ка, идёт.
— Кто?
— А кто ж ещё. Она.
— А-а… ну.
Снова молчание. Только скрип снега под сапогами да глухой стук железа.
— Слыхал, Зорьке хомут пришила, — заговорил первый, ковыряя ремень. — Говорят, теперь без крови ходит, тише стала.
— Староста хвалил, — буркнул второй, не поднимая глаз. — Сам сказал: «Лошадь благодарит».
— Староста много чего говорит. Только ведь я сам видел — кобыла пошла, не мотает больше.
— Ну… значит, не дурная.
Кира уловила обрывки разговоров, не все слова, да и не нужно было больше — по тону, по глазам всё ясно. Она не ускорила шаг, не повернула головы, прошла дальше — как будто её это не касалось, хотя сердце вдруг стало биться глуше.
У колодца копошились бабы: вёдра скрипели о цепи, железо стучало по ободу. Они стояли плотной стайкой, в валенках, с замотанными лицами, только глаза блестели. Пока Кира проходила мимо, одна оборвала разговор, другая сказала вполголоса:
— А я слыхала, камень она подняла… без мужиков.
— Не без мужиков, с мужиками, — буркнула первая, тяжело поднимая вёдро. — Только показала, как надо.
— Всё одно… Ума в ней, может, и побольше, чем у нас всех.
— А может, и нечистое там что, — прошипела третья.
— Да ну тебя, Клавка, — перебила та, что постарше, — не начинай опять.
Кира задержалась на шаг, ведро глухо ударилось о край колодца, вода заплескалась. На секунду захотелось повернуться, сказать что-то — но губы только дрогнули, и она пошла дальше, слушая, как за спиной разговоры стихают.
— Вода не мёрзнет? — спросила она, обернувшись на ходу, и голос её прозвучал глуше в морозном воздухе.
— Да нет, — буркнула Клавка, не как обычно с упрёком, а просто устало, без злобы. — Тёплая пока держится.
— Хорошо, — коротко кивнула Кира и пошла дальше, чувствуя, как за спиной снова зазвенела цепь, вода всплеснула в ведре, и разговоры перешли в обычный деревенский шёпот.
У крайней избы, прямо возле печной трубы, на лавке сидела старуха, вся кутаясь в серый платок. Рядом парили лепёшки на углях — запах ржаной муки, дыма, чего-то тёплого и живого пробивался сквозь холод. Кира уже собиралась пройти, как обычно, но старуха вдруг подняла глаза, тёмные, цепкие.
— Эй, подожди, — сказала она негромко.
Кира остановилась, подняла брови:
— Чего?
— Подожди же, — повторила старуха, медленно поднимаясь с лавки. Она ворчала, кряхтя, подошла ближе, вытерла руки о замызганный подол и сунула Кире в ладонь горячую лепёшку, чуть обожгла пальцы.
— Держи.
— Зачем? — Кира удивилась, но не убрала руку.
— За камень, — коротко ответила старуха, будто и объяснять нечего.
— Я… не брала, — пролепетала Кира, опуская глаза.
— И не берёшь, — усмехнулась старуха, — дарю. Просто так.
Кира сжала лепёшку в руке, она была тяжёлая, горячая, пахла ржаной коркой, дымом, домом. В груди что‑то защемило, как всегда, когда вдруг становилось немного легче.
— Спасибо, — тихо вымолвила она, с трудом поднимая взгляд.
— Да не тебе спасибо, — махнула старуха рукой, — а за дело. Камень ведь подвинулся — теперь дом новый ставить будут. А без тебя, может, так и валялся бы там, под снегом.
— Ну… мужики сделали, — смущённо пробормотала Кира, не зная, куда девать руки.
— Мужики сделали, — передразнила старуха, усмехнувшись, с такой хитринкой, как умеют только очень старые люди. — Мужики сделали, потому что ты показала, как. Не скромничай, чужачка, не идёт тебе это.
Кира улыбнулась одним уголком губ — чуть, чтобы не заметили, но тепло и по‑настоящему.
— Я просто знала, как легче, — прошептала Кира, чуть сжав в руке лепёшку.
— Вот именно. Легче, — старуха прищурилась, взглянула вдаль, туда, где за деревней стояли тёмные леса и корявые изгороди. — Может, и нам когда полегче будет… хоть чуть‑чуть.
— Не знаю, — ответила Кира почти неслышно, не смея поверить, что такое возможно.
— Знаешь, — твёрдо отрезала старуха, будто спорить с ней — бесполезно. — Умная, значит, знаешь. Дура не узнает.
Где‑то сзади, в проёме двери, зазвенел голос:
— Марфа! Дай ещё одну лепёшку!
— Щас! — отозвалась старуха, кивая, будто разговор уже окончен. Потом повернулась к Кире, добавила с неожиданной теплотой: — Иди уж. Остынет твоя лепёшка.
— Спасибо, — повторила Кира, не зная, что ещё сказать, и двинулась дальше.
— Да иди‑иди, чужая, — донеслось ей вслед, но голос у старухи был уже не тот — мягкий, будто прощался не с чужой, а со своей. — Не чужая уж, наверное.
Кира шла, держа лепёшку в рукавице, тепло медленно расходилось по ладони, будто грело не только руку, но и что‑то внутри, осторожно, несмело.
У забора, где снег был сбит в кашу, толпились дети — грязные, в рваных кафтанах, со следами корки хлеба у рта. Не разбежались, только уставились, как на зверя в ярмарочном загоне. Один, поменьше, шепнул другому, заглядывая Кире в глаза:
— Это та, что коню шею зашила?
— Лошади, — поправил второй, поглядывая украдкой.
— Всё одно, — пожал плечами малыш.
— Мамка сказала — умная она, — вмешалась девчонка с худым лицом и светлыми ресницами.
— А дед сказал — с городов, — добавил мальчишка постарше, будто гордился этим знанием.
— С городов? А там что, все умные? — с сомнением протянул самый маленький.
— Наверно, — ответил второй, почесав ухо.
Кира приблизилась, снег заскрипел под ногами. Дети не отошли, смотрели в упор, будто ожидали, что она заговорит первая.
