Кира склонилась чуть ниже, голос у неё стал тихим, совсем тонким:
— Коваль-батюшка… не побрезгуй просьбой рабы грешной…
Он усмехнулся уголком рта, бросил раскалённую заготовку в бочку — шипение пара ударило в нос, запахло железом, серой и чем-то острым, как сама работа.
— Прошу о малом, — торопливо выговорила Кира, чувствуя, как в груди всё сжимается. — Нужна мне вещь для дела людского.
— Для какого дела? — буркнул он, поднимая брови. — Опять свои зелья варишь?
— Не зелья, — помотала она головой, — для ран… людей лечу.
Он скривился, глядя сквозь неё.
— Людей лечит Сварог, — отрезал Сновид. — А не баба с чертежами.
Кира шагнула ближе, сунула ему в ладонь бересту, не глядя ему в лицо:
— Вот, — выдохнула, — вот как надо. Маленькое острие, с ушком… и ещё это… две зубцы, как клешни. Захватывать, чтобы не пальцами.
Он взял бересту, развернул в широкой ладони, глянул — долго, хмуро. Потом уголком рта усмехнулся, будто заметил что-то знакомое, странное и даже смешное.
— Ушко, — протянул он, подцепив бересту, будто в ней было что-то смешное и невозможное. — Видали? Ушко! — Он поднял лист к свету, чтобы отблеск горна скользнул по неровному рисунку. — А ну-ка скажи, зачем тебе дыра в железе?
— Чтобы нить продеть, — тихо, но упрямо ответила Кира, — жилу… для шитья.
— Шитья, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Шить железом?
— Не железом, — качнула она головой, — людей… после порчи, после ран.
Сновид перестал улыбаться; черты лица стали жёстче, тени вокруг глаз — глубже. Жара от него будто стало ещё больше.
— Людей? — переспросил он, — железом?
— Да. Чтобы не гнили, не умирали, — твёрдо ответила Кира, сжимая пальцы так, что ногти впились в ладонь.
Он медленно сжал бересту в кулаке. Та хрустнула — резкий, короткий звук в раскалённой тишине кузни.
— Ты что, — проговорил он негромко, — не боишься?
— Чего?
— Да всего, — прошипел он, — огня… Сварога… людей… своего же слова.
— Я… — Кира запнулась, но не отвела взгляда, — я только хочу помочь.
— Помочь! — громко, зло рассмеялся он, бросив бересту в сторону. — Помочь железом! А, может, и души начнёшь подшивать, раз уж так ловко придумала?
— Коваль, прошу тебя…
— Молчи, — резко оборвал он, и голос стал жестче самого железа. — Молчи, пока язык не спалил… Ты хоть понимаешь, что просишь?
— Понимаю, — сказала она после короткой паузы. — Мне нужен инструмент. Маленький. Я покажу, как он работает.
Он шагнул к ней — тень закрыла пол, а от тела пахнуло жаром, потом, углем. Кожа на плечах блестела, будто в ней жили все огни этой кузни.
— Ты хочешь, чтоб я ковал не оружие, не плуг, а то, что пронзает плоть… Не для боя, а для твоих бабьих рук, — он говорил медленно, глядя на неё исподлобья, будто прикидывая — шутит ли она или действительно так нужна ей эта нелепая штука.
— Для жизни, — выдохнула Кира, с трудом удерживая взгляд на его загрубелых руках.
— Жизнь — не твоё дело, — отрезал он, голос его был глух, будто пропущен через уголь. — Тебе — трава, вода, слова… А железо — мужское. И если я дам тебе железо, оно к тебе привяжется. Огонь тоже. А огонь бабу не щадит.
— Я не боюсь, — глухо сказала она, и губы задрожали.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тепла, ни одобрения.
— Не боишься… — повторил с кривой ухмылкой. — Все так говорят. А потом бегут, оря, когда пламя лизнёт подол.
Кира уронила голову, плечи опали, но шаг назад не сделала.
— Коваль-батюшка, — выдохнула она едва слышно, — без этого я не смогу лечить… Люди умирают. Каждый день.
— Умирают, — просто кивнул он, словно подтверждая что-то давно известное. — Так им и положено. Так устроено.
— Нет, — твёрдо сказала Кира. — Так нельзя.
Он взял тяжёлый молот, медленно опёрся на рукоять, будто старик на посох — все движения его были спокойные, неторопливые, но в каждом угадывалась сила, которую нельзя повернуть вспять.
— Смотри, — сказал он, чуть кивнув на горн, — вот горн. Вот угли. Видишь?
— Вижу, — кивнула Кира.
— Это живое. Он ест воздух, дышит, жрёт металл… Если ты сунешь руку — обожжёт. Если я — слушается. А ты хочешь, чтоб я дал тебе его кусок. Чтоб ты делала с ним, что вздумается. А потом, когда огонь восстанет против тебя, кто виноват будет?
— Я, — сказала Кира, не отводя взгляда.
Он ухмыльнулся снова, но глаза у него были холодные, как сталь после воды.
— Не ты, — глухо сказал он, — я. Потому что я дал. А давший — отвечает.
Кира опустила руки, пальцы едва сжались, будто остыла даже кожа.
— Тогда я сделаю сама, — прошептала она, и слова потонули в шуме горна.
Он рассмеялся — громко, тяжело, будто стукнул молотом по пустой бочке.
— Сама? — повторил с усмешкой. — Ты и уголь-то толком разжечь не умеешь. Пальцы обожжёшь, как цыплёнок.
— Всё равно попробую, — ответила она, едва слышно.
Он шагнул ближе, навис над ней всем своим ростом, и от жара, пота и железа стало тесно, будто стены сдвинулись.
— А ты смелая, — сказал он, долго не отводя взгляда. — Глупая, но смелая.
— Мне всё равно, — бросила Кира, — если не попробую — они умрут.
Он замолчал, потёр ладонью шею. Голос стал вдруг глухим, будто из-под земли.
— Может, и умрут… Зато без твоего колдовства.
Он резко швырнул смятую бересту в угол, бумага прошуршала по глиняному полу.
— Убирайся, — сказал он, голос стал жёстким. — Пока сам не сковал тебе оковы.
Кира стояла секунду, глядя в пол, потом медленно кивнула.
— Спасибо, — выдохнула она.
— За что? — в голосе не было ни удивления, ни злобы.
— За ответ.
— Уходи, — повторил он, отворачиваясь к горну.
Она вышла, не оглядываясь. Дверь за её спиной скрипнула, осела, и сразу же вновь загудел, затрещал огонь, будто ничего не изменилось.
Снаружи пахло снегом — остро, как железо в зубах, и воздух резал щёки ледяным, пронзительным лезвием после чёрствого жара кузни.
Кира задержалась на пороге, вытерла лоб тыльной стороной ладони. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не от страха, а от злого, тупого упрямства.
«Он прав, — подумала она, стоя между горячим мраком кузни и звёздным холодом двора, — но без огня мне не выжить».
Она подняла глаза на тонкую, чёрную струю дыма, что тянулась из трубы, и, сжав кулаки, прошептала:
— Тогда я возьму его сама.
Кира сидела у печи, в сгущённой темноте, где уже почти не жило тепло. Угли догорали, красный свет крутился на ладонях, освещая тонкие, исцарапанные пальцы, в тени которых угадывалось усталое упорство. Она медленно, чтобы не хрустнула доска, достала из-за кирпича тайник — завернутый в тряпицу свёрток. Серебряная цепочка блеснула, едва уловимым светом скользнула по коже. На крохотном кулоне-сердце была выбита надпись — тусклая, почти невидимая.
— Моя девочка… — прошептала Кира, едва касаясь губами металла.
Она поднесла цепочку к лицу, вдохнула в себя этот старый, густой запах: немного пыли, чуточку кожи, едва заметная сладость чего-то когда-то родного. На мгновение показалось — время пошло вспять, и в этой избе стало светлее.
— Прости… — сказала она шёпотом, по-прежнему сжимая цепочку так, что пальцы побелели. — Прости, мама.
В дверях скрипнула доска, и от этого звука по спине пробежал холод.
— Ты чего не спишь? — раздался в тишине хриплый, будто прожжённый дымом голос.
Кира вздрогнула, быстро убрала кулон в кулак. В проёме стоял Сновид, силуэт расплывался на фоне синеватого ночного снега за дверью, и в темноте он казался ещё больше.
— Я… — она запнулась, подбирая слова, и только через несколько секунд выдавила: — Я пришла за… за огнём.
— Ночью? — он прищурился, подступая чуть ближе, — Ты что, ведьма, что ли?
— Нет… — выдохнула Кира, глядя в сторону. — Просто… мне нужно кое-что переплавить.
— Переплавить, — медленно повторил он, будто пробуя слово на вкус. — А чего же ты вчера не сказала?
