— Солью? — подняли головы сразу трое, зашевелились, как пчёлы в улье. — Солью лечить?!
— Чуть-чуть, — поспешно добавила Кира, опасаясь спугнуть их доверие. — В тёплой воде, питьё давать, когда иссох.
— Солью поить, — передразнила Любава, фыркнула. — Да у нас ей мясо солят, а не людей.
— А если человек иссох, — Кира подбирала каждое слово, как гладкий камень, — значит, злой ветер высушил, соки вытянул, надо вернуть ему силу.
— Какой ещё ветер, — ворчливо перебил мужчина, щёки его были красные от печи. — Мороз неделю стоял, какой там ветер…
— Не тот ветер, — тихо сказала Кира. — Невидимый. Который внутри человека.
Старуха тут же перекрестилась, шепча что-то на ухо соседке.
— Ты с духами что ли шепчешься? — недоверчиво спросила она, не отводя взгляда.
— Нет, — Кира покачала головой, в голосе была усталость. — Просто слышала, как старые бабы в других землях лечили. Так учили, так ведали.
— И что ж они там делают? — спросила Любава, глядя испытующе. — Тоже жгуты ставят, как ты Боряте?
— Да, — кивнула Кира, — чтобы кровь не ушла вся, чтобы живое в теле держалось.
— А если бы духа зажала? — сзади раздался недоверчивый голос, — вместе с кровью в теле оставила?
— Так я и следила, — сказала Кира, — чтобы только кровь, а не дух чужой.
— А ты различишь? — с сомнением спросила Любава. — Где кровь, а где дух?
Кира долго смотрела в огонь, видела, как языки пламени лижут чёрную сажу, будто рисуют по стене загадочные письмена.
— Если кровь идёт — видно, — сказала она просто, не поднимая глаз. — А духа не видно.
— Значит, не веришь, что он есть? — с подозрением переспросил кто-то из стариков, хмуря лоб.
— Верю, — быстро сказала Кира, торопливо, чтобы не спугнуть доверие. — Только он не выходит так, как кровь. Он внутри живёт, прячется — только по человеку видно, есть он или нет.
Старуха вздохнула, тяжело, пожала плечами, будто груз взяла на себя.
— Мудрёная, — буркнула она. — Слов много, а толку мало.
— Пусть покажет, — вдруг сказал молодой парень у двери, сверкая глазами. — У Гришки малый животом мается, орёт второй день. Пусть глянет, коли знает что.
Толпа тут же оживилась, кто-то шагнул к двери, кто-то начал шептать матери, и уже через минуту вынесли ребёнка — худенький, волосы прилипли ко лбу, живот вздутый, на лице мучение. Он стонал глухо, будто не было в нём сил кричать.
— Вчера ещё ничего, — мать всхлипывала, смотрела на Киру с надеждой, — а утром сжалился, живот хватал, орёт всё время.
Кира присела на корточки, положила ладонь на живот — под пальцами горячо, кожа натянутая, как пергамент, внутри будто камень, твёрдый и злой.
«Воспаление, скорее всего. Кишечное, но, может, просто спазм. Главное — не дать высохнуть. Нужна жидкость, нужно тепло…»
— Дух злой сел в живот, — сказала она, глядя на мать, чтобы не испугать. — Греет, грызёт изнутри.
— Ой, Господи… — мать перекрестилась, едва держась на ногах. — Что же делать теперь?
— Дай ему воды, — Кира не спеша, ровно говорила, будто всё знала заранее. — Тёплой воды, с солью. И траву — ту, что от боли хранишь в сундуке.
— Полынь дать? — настороженно спросила женщина.
— Полынь горькая, — Кира покачала головой. — Лучше зверобой и мяту, они добрее.
— А, эти можно, — согласилась мать, кивнула, поспешила за травами.
Люди сдвинулись ближе, смотрели на Киру, будто на ведунью. Кто-то шептал, кто-то вглядывался ей в лицо.
— И правда видит, — пробормотал мужчина. — Как будто знает, что внутри человека.
— Просто слышу, — спокойно ответила Кира. — Когда дух грызёт, он шумит.
— Шумит? — удивлённо переспросил парень, приподнявшись на цыпочки.
— Внутри, — пояснила Кира, — тихо-тихо, как мышь под полом или в стене, когда все спят.
Старуха прыснула, рукавом вытирая губы.
— Эка сказки городские…
— Не сказки, — твёрдо ответила Кира, — если духа не выгнать, ребёнок иссохнет. Совсем.
Толпа вдруг стихла. Все помнили, как выглядят иссохшие дети, и никто не захотел, чтобы их дом постигла та же беда.
— А выгонишь чем? — спросила Любава, глаза прищурила, словно пыталась разглядеть, не врёт ли Кира.
— Тёплой водой, — спокойно ответила Кира. — И словом.
— Словом? — не поверила женщина, нахмурилась.
— Надо сказать духу, чтобы ушёл, — объяснила Кира, наклоняясь ближе к ребёнку. — Тихо, чтобы не рассердился и не остался.
Она склонилась над мальчиком, у которого слёзы уже высохли на щеках, и шёпотом, будто ветер в траве, произнесла:
— Уйди, злое, уйди прочь, не место тебе здесь, уйди в землю, где тебе и быть положено.
Ребёнок вздрогнул, глубоко выдохнул, притих, перестал хныкать. Толпа затаила дыхание — даже дым на миг остановился у самого потолка.
— Смотри, — прошептала мать, сгребая сына в объятия, — тише стал, будто и правда отпустило.
— Видишь, — кивнула Кира, — духа выгнали. Теперь пои его, дай питьё, как я сказала.
— А слово это где взяла? — с сомнением спросила Любава.
— Старые люди учили, — не глядя, ответила Кира. — Далеко, за лесами и горами.
— Вот как, — старуха медленно кивнула, осматривая Киру с головы до ног. — Значит, не ведьма ты, а знающая.
— А ведьма, что, не знает? — хмыкнул мужчина у стены.
— Ведьма портит, — тихо сказала Кира. — А я чиню, чтобы жить могли.
Толпа загудела, кто-то стал ближе, кто-то — дальше, одни глядели с тревогой, другие с уважением и даже завистью.
Ребёнок лежал спокойно, дыхание у него стало ровным, на щеках выступил румянец, словно огонь из печи добрался до него. Мать прижимала его к себе, тёрлась щекой о макушку, не отрывая взгляда от Киры.
— Спасибо тебе, — сказала она наконец, с той робкой искренностью, что бывает только в большие беды. — Как звать тебя, знающая?
— Кира, — коротко ответила она, опуская глаза.
— Кирьяна, значит, — поправила мать, чуть улыбнувшись. — Пусть будет так, коли помогла.
Кира кивнула, на губах промелькнула тень улыбки.
«Пусть, — подумала она, — пусть буду хоть Кирьяна. Лишь бы не ведьма…».
Толпа постепенно разошлась, лишь Любава осталась стоять у самого очага, внимательно и долго глядя на Киру, будто пытаясь прочитать в ней что-то ещё, чего никто больше не заметил.
— Слушай, — негромко позвала Любава, обернулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Ты вот всё про духов да про травы… А не страшно тебе? Вдруг не те духи слышишь, не тем помогаешь?
Кира посмотрела на неё, глаза усталые, тяжёлые.
— Страшно, — тихо сказала она, голос дрожал, но не от страха, а от усталости. — Но страшнее — молчать, когда человек умирает, и знать, что мог помочь.
Любава вздохнула, лицо стало мягче, будто приняла чужую правду.
— Говори тогда, как умеешь, — тоже тише ответила она. — Только шёпотом… А то услышит не тот — беда будет.
Кира кивнула, не поднимая взгляда.
«Язык у них другой, — подумала она, — но суть одна: выжить, спасти…».
Дым стлался по избе так низко, что казалось, вот-вот осядет в миски, пропитает хлеб. Вдоль очага собрались женщины, каждая с ребёнком на руках — худые, с тёмными кругами под глазами, бледные лица, напряжённые пальцы. В углу сипло кашлял мальчонка, возле двери тихонько стонал другой, скрутившись калачиком. Кира держала миску с водой, дожидалась, пока остынет, чтобы дать глоток.
Любава укачивала своего сына, который всё время с утра плакал, то затихал, то опять начинал, глаза у него запали, кожа сухая, холодная.
— Он с утра всё… — Любава махнула рукой, слова не слушались. — Не держится ничего. Слабый весь стал, будто истаял.
— Воду пил? — спросила Кира.
— Из бочки, — кивнула та. — Под навесом стоит, мы все оттуда берём.
Кира крепче сжала губы, в груди заныло от беспомощности.
— Воду надо кипятить, — сказала она наконец, и голос стал особенно твёрдым. — В ней живут… маленькие духи. Они могут попасть в живот, там грызут, потому и слабость, и боль.
